— Да, — Эдмон остановился в дверях парадной гостиной и, оглядев её тем же взглядом, что и холл мгновение назад, обернулся: — Пусть мне в кабинет подадут кофе, как можно более крепкий. Это первое. Второе: если в ближайшие дни меня будет спрашивать человек по фамилии Лоран, то меня нет дома и неизвестно, когда я вернусь.

Проговорив последние слова, герцог Дюран решительно пересёк парадную гостиную и несколько комнат, следовавших за ней, пока не добрался до своего кабинета. Плотно закрыв за собой дверь, он сделал ещё несколько шагов и замер в каком-то странном оцепенении.

Он не думал, что когда-нибудь еще раз встретится с этим человеком, одно воспоминание о котором заставляло его вздрагивать. Прошло уже семь лет. Ему тогда было восемнадцать, а Лорану — двадцать пять, почти столько же, сколько сейчас было самому Эдмону. Он прекрасно знал, почему взгляд этого человека упал именно на него: после этой встречи Дюран не раз сожалел, что природа наделила его красотой. С тех пор его жизнь частенько превращалась в бегство, так как Андре Лоран находил его даже там, где это казалось невозможным.

Впрочем, его упорство и постоянство его любви Эдмона действительно поражали. Сколько бы раз он ни прогонял его, как бы грубо и отвратительно ни вёл себя, Лоран всё равно продолжал возвращаться в надежде, что в один прекрасный день его любовь будет принята. Из-за этого самоунижения герцог Дюран, не отличавшийся терпимостью к людям, имевшим подобные «отклонения», возненавидел его ещё больше, одновременно испытывая безотчётный страх перед настойчивостью, а испытывая страх ненавидел ещё сильнее. Таким образом Андре Лоран и подписал, если можно было так выразиться, смертный приговор своим чувствам, став лишь объектом ненависти.

Неслышно вошёл слуга с серебряным подносом, на котором стояла, распространяя горький аромат вокруг себя, чашка кофе. Оставив поднос на столике возле камина, слуга так же незаметно удалился, боясь нарушить оцепенелое уединение хозяина. Эдмон молча проводил его невыразительным взглядом и задумчиво взглянул на дымок, поднимавшийся над чашкой. Хотел бы он узнать, что думает виконтесса Воле после его слов о честности. Он не был в достаточной степени честен ни с кем, кроме себя, да и то только потому, что лгать самому себе по поводу собственных же мыслей невозможно. Он не лгал ни Клоду, ни ей, ни кому-либо ещё, лишь не говорил всей правды, часто умалчивая именно о том, что людям следовало бы знать. Несмотря на всю свойственную его натуре решимость, он не находил в себе сил признаться хотя бы другу, что испытывает чувства к Иде. Что уж было говорить о том, чтобы признаться той, которая была объектом его любви?

***

На следующий день Жюли отправилась навестить Катрин, которая пригласила её на чай.

Ида молча расхаживала взад вперёд по своему кабинету. Она знала, о чём Катрин хочет поведать маркизе Лондор, и из-за этого была зла, как никогда. Единственная мысль, которая беспрестанно вертелась в её голове, была о том, какое право имеют люди делать такие выводы. Одно исключение не делало правила и то, что Дюран в своё время имел несчастье попасться на глаза Андре Лорану, не означало его принадлежности. Но разве когда-нибудь хоть кого-то интересовали подобные мелочи? А Жюли тем временем сидела на диване в гостиной дома Алюэт и держала в руках изящную чайную чашку из тонкого сервского фарфора.

— Ты знаешь, Жюли, я вчера узнала совершенно ужасную новость, — проговорила Катрин, размешивая сахар ложечкой и глядя на Жюли таким взглядом, как будто речь шла о каком-то зверском убийстве.

— Боже, что случилось? — спросила Жюли. — Неужели опять что-то с этим братом мадам Шенье?

— Да, — кивнула Катрин. — И не только с ним. Ты знаешь, я не могла в это поверить, но все говорит само за себя.

— Боже мой, Катрин, говори уже наконец, что случилось, — обеспокоено проговорила Жюли, делая осторожный глоток чая. — Ты меня заинтриговала.

— Так вот, ты никогда не догадаешься, с кем он раньше, оказывается, был знаком, — Катрин сделала многозначительное лицо и, выдержав необходимую паузу, объявила: — С герцогом Дюраном!

— Быть не может! — воскликнула Жюли, едва не поперхнувшись чаем.

Катрин же, довольная произведённым эффектом, продолжала развивать свою мысль.

— А ты никогда не задумывалась над тем, что все девушки нашей округи бегают за ним, а он до сих пор не обратил внимание ни на одну из них? Мне кажется, теперь всё становится ясно: женщины его просто не интересуют.

— Я даже не думала об этом, — растерянно проговорила Жюли. — Неужели это правда? Хотя, если учесть, что мы почти ничего не знаем о его прошлом…

— Вот именно, — подняла брови Катрин. — Кто-то мне говорил, что если у человека достойное прошлое, то оно всегда всем известно. А если что-то неизвестно — значит, есть, что скрывать.

Жюли молча посмотрела в свою чашку, словно задумываясь о чём-то.

— К тому же он так занервничал, когда мадам Шенье представила ему своего брата, — продолжала Катрин. — Лицо осталось словно маска, а трость в руке сжал так, что казалось, будто на перчатках швы разойдутся.