— Я вам не провинциальная барышня, Дюран, — Сорель вскочил и окатил соперника полным презрения взглядом. — Я знаю эту жизнь не хуже вас и знаю, как не вылететь из седла, когда тебе ставят подножку.

— Только не пропустите вторую подножку от радости, что миновали первую, — губы Эдмона тронула легкая ироничная улыбка. — До встречи на старте, Сорель.

И легко, тоже несколько иронично, поклонившись, он направился к конюшне, где стоял Агат, нетерпеливо перебирающий ногами и тоже жаждущий справедливости.

***

Ипподром не замолкал ни на секунду. Все беспрестанно переговаривались, делясь подозрениями. Сторонников первой версии, о причастности Сореля, было куда больше, но приверженцы второй, о виновности самого герцога Дюрана, вели себя более ожесточенно. Барон Дюпен предпочитал воздерживаться от комментариев и на вопросы о своей причастности отвечал лишь резкой и натянутой улыбкой, как бы говоря, что он здесь ни при чем и те кто не верит в его непричастность могут гореть в аду. У линии старта и у барьеров изредка пробегали служащие ипподрома, перебрасывать короткими фразами. Наблюдать за всем этим с высоты своих мест и не участвовать было несколько скучно. Ида, отбросив светские условности и пользуясь тем, что её место было несколько в глубине ложи, сидела, уронив голову на руку. Моник безотрывно и, казалось, без смысла следила за ареной. Жером вальяжно откинулся на спинку кресла и высказывал своё мнение несколько в пустоту, так как его почти никто не слушал. Клод только что вернулся из-за кулис представления, где он беседовал с Дюраном и теперь просто не сводил взгляд с Жозефины, которая что-то возбужденно доказывала какому-то молодому человеку.

— Что тебе сказал Дюран? — внезапно обратился к брату Жером, прерывая свои рассуждения. Клод слегка вздрогнул и, повернув голову, ответил:

— Что он в порядке и что сейчас будет повторный заезд, который он намерен выиграть.

— А по поводу происшествия? — уточнил Жером.

— Что просто так он это не оставит, хотя и так все понятно, — Клод снова устремил взгляд на Жозефину. Жером вздохнул и посмотрел на арену.

— О, действие начинается, — безэмоционально сказал он. Ида быстро вскинула голову и подалась вперед, вглядываясь поверх голов в поле битвы.

Жокеи вышли на старт. Уставшие, и ещё не отдохнувшие, кони переминались с ноги на ногу. Наездники бросали друг на друга презрительные и надменные взгляды. Эдмон уверенно, с вызовом смотрел вперёд, гордо подняв голову. Сорель закусил губу и исподлобья метал на трибуны взгляды загнанного животного. Судья поднял руку со стартовым пистолетом. Кони и люди мгновенно напряглись и замерли, готовые сорваться с места. Зрители вновь замолчали, предвкушая зрелище. И вот, после негромкого, почти неслышного выстрела, поднимая клубы пыли, подстёгиваемые всадниками, кони бросились вперед. Эдмон, припадая к шее Агата, смотрел вперед, сдвинув брови. Первый барьер. Слева и справа, лишь на полголовы опережая его, шли два соперника. Сорель шел четвертым, без устали нахлестывая своего несчастного коня. Второй барьер. Агат верно вышел на вторую позицию, но соперник не намерен был так легко отдавать своё первенство. На миг Эдмон бросил взгляд на трибуны. Все, не отрываясь, следили за этим заездом. Третий барьер. Эдмон нервно обернулся через правое плечо и, не увидев Сореля, быстро повернул голову влево. Его главный соперник, молча стиснув зубы, словно закусил удила также как и его конь, смотрел вперед. Четвертый барьер. Эдмон подстегнул Агата и тот, издав короткий хрип, рванулся вперед и сразу на голову опередил жокея справа.

Кругом вились клубы пыли, глаза слезились, поднятый в воздух песок скрипел на зубах. Эдмон перестал отсчитывать барьеры, а лишь следил за соперниками. Ещё совсем немного и он снова одержит победу. Сквозь топот копыт и крики жокеев он слышал, как трибуны приветствовали ещё не определившегося победителя. Кровь стучала в висках и мешала думать и осознавать происходящее. Волосы падали и лезли в глаза, и откинуть их со лба не было возможности. Эдмон, уже зайдясь в азарте гонки, беспрерывно хлестал по бокам Агата, который летел, почти не касаясь земли. Трибуны ревели всё громче и громче. Эдмон обернулся на Сореля, побагровевшего от усилия заставить коня скакать быстрее, чем тот мог.

Под бешеные крики и овации Агат пересек линию финиша, пролетая ещё сотню метров прежде, чем уверенная рука всадника заставила его остановится. Зрители бушевали, выражая свой невыразимый восторг не смолкающим ревом. Эдмон обернулся на Сореля. Тот сверлил его мрачным, полным ненависти взглядом, кусая и до того искусанные в кровь губы. Дюран облегченно вздохнул: он снова победил. Пусть это трудная и не очень красивая победа, но её он посвящает Иде. Ещё несколько затуманенным взглядом он обвел глазами зрителей пытаясь отыскать её. Узнать среднюю виконтессу Воле было не трудно: наверное, на всем ипподроме, среди всеобщего ликования или ненависти, она была единственной, кто молча, с каменным выражением лица, сидела, сжимая в руках веер. Трудно было сказать, радовалась ли она его победе или нет. Выглядела она так, как будто очнулась от долгого и угнетающего сна.

***

— Господи, Ида, почему ты сидишь, как на похоронах? Эдмон выиграл! — Клод схватил застывшую в оцепенении Иду за руки.

— Несмотря ни на что, — подхватил Жером. — Эффектно вырвался вперед на последних метрах.

— Да, это великолепно, — Ида всё ещё безучастно смотрела на арену. — Красивая победа. Но поражение было бы не менее красивым.

— О, дорогая моя кузина, этот человек не создан для поражений, — отозвался Клод и, хватая за руки обеих сестер, потащил их к выходу из ложи, — Ида, Моник, мы должны его поздравить с этой победой. Попытайся хоть раз быть с ним вежливой.

Последняя фраза относилась к Иде, которая старательно пыталась вырвать свою руку из пальцев Клода.

— Вы одни из самых дорогих для него людей, — полушепотом, с улыбкой сказал Жером, догоняя Иду. — Он никогда не оставит надежды вас помирить.

— Пустая трата времени, — хмыкнула средняя виконтесса Воле, вырывая, наконец, запястье из руки кузена и отставая на несколько шагов от него и Моник, с которой он шёл теперь под руку.

— Ты никогда не убедишь его в этом, — Жером снова слабо улыбнулся. — Он хочет, что бы дорогих ему людей можно было спокойно и беспрепятственно собрать вместе, как любимые книги на одной полке.