Она завела его в дом, и по направлению движения он определил, что они идут к нему в спальню. Поставив его у двери, она сорвала с него повязку.

– Тадам! – воскликнула она. – Ну, как тебе, милый?

Он воззрился на то, что предстало его взгляду. За время, прошедшее с момента его ухода в школу этим утром, она полностью переделала его спальню. Он понятия не имел, как ей это удалось: разве что она наняла целую бригаду – но за те часы, пока его не было, она покрасила стены, положила новый ковролин, повесила новые занавески и заменила старую мебель новой. Это было поразительно. Это было ошеломляюще. Все было в мужском стиле и правильно во всех деталях. За исключением одной.

– А что стало с пуфом? – поспешно спросил он.

Она сказала:

– С бобовым пуфом? Это единственное, что ты можешь сказать?

– Где пуф, ма?

– Тебе не нравится твоя комната?

– Ты его выбросила?

Он услышал, что его голос повышается, и безуспешно попытался снова вернуть над ним контроль.

– Ма, ты его выбросила? Где все остальное? Куда ты все дела?

– За всей мебелью приехали из благотворительной организации «Гуд чир». Они утром прислали грузовик.

– И куда?

Его голос стал чуть хриплым.

– Что значит «куда»? Сюда.

– Ты же поняла мой вопрос! – крикнул он. – Куда они все увезли? Я хочу вернуть пуф!

Деррик увидел, как лицо матери изменилось. И неудивительно. Он сошел с катушек.

– Деррик, тот пуф был старым, еще когда Дэйв Младший был в твоем возрасте. Он оставил его потому, что это была память о его матери. Господи, она на нем кормила его грудью! Он был заклеен скотчем и из него сыпались бобы или что там в нем было… И ты же не подумал, что…

– Куда «Гуд чир» увозит мебель? – прервал он ее.

– Милый, я не знаю.

– Ну, так выясни. Немедленно.

– Ты ведешь себя неразумно, – сказала Ронда Мэтисон. И если в ее голосе звучала обида, то кто бы стал ее обвинять? – Мне надо ставить ужин. Плюс к этому тот пуф был просто рухлядью. Не уверена, что они вообще оставили его для перепродажи, потому что они так на него смотрели… Было видно, что они просто решили оказать мне услугу, вывезя его. Деррик, разве тебе не нравится твоя комната?

– Я хочу его вернуть, – упрямо ответил он. – Я хочу вернуть мой пуф.

Его мать замолчала. Он увидел, что в этом молчании она пытается разобраться в тех чувствах, которые скрывались за его словами. Наконец она спросила:

– Ты не хочешь рассказать мне, что за этим стоит?

Деррик попытался придумать что-то такое, что не было бы правдой, но хотя бы могло сойти за правду. Он проговорил:

– У него была история, ма. Это для меня важно из-за Кампалы… Ты ведь знаешь, что там было… Только моя одежда – и все.

Тут Ронда прижала ладонь к горлу. Она сказала:

– Ох, Деррик! Мне надо было посоветоваться с тобой. Я не подумала. Просто решила, что отремонтированная комната повысит тебе настроение после… Ну, после Кортни и всего этого. Прости меня, милый. Давай я позвоню туда прямо сейчас.

Он солгал ей – и ему это было ужасно противно. Но тут ничего нельзя было поделать. Он не видел другого варианта. Потому что если тот пуф исчез, то с ним исчезла и его единственная связь с сестрой.

Самое неприятное выяснилось быстро. Пуфа больше не существовало. В приемном пункте «Гуд чир» только взглянули на него – и тут же отправили в ближайший мусорный контейнер. В три пятнадцать контейнер подцепили и вывалили его содержимое в мусоровоз. Оттуда его путь остался неизвестным – если не считать того, что он оказался под пятью или шестью тоннами мусора и отходов на какой-нибудь свалке.

За ужином его мать извинялась, не переставая, однако Деррик ощущал в себе сосущую пустоту и не способен был принять ее извинения. А еще он не мог четко объяснить ей, что именно она наделала. С исчезновением его писем к сестре исчезло и все, что он пережил, вырастая в этой чужой американской культуре – как исчезла и Риджойс. Казалось, она потеряна навсегда.

Было совершенно ясно: его мама понимает, что он расстроен. Она просто не сознавала, насколько сильно – и не видела причины его состояния. Она не могла почувствовать, что теперь внутри у него скопилось столько гнева, что ему хочется взять одно из отцовских ружей и пройтись вдоль Гос-Лейк-роуд, расстреливая окна соседских домов просто ради того, чтобы почувствовать: он что-то делает. Однако он был обречен на то, чтобы оставаться благодарным сиротой из Африки, и потому не стал делать ничего – только извинился и ушел из-за стола как можно быстрее, и закрылся у себя в комнате, где можно было попытаться думать.