Те, кто ходили в Город по возвращении менялись в лице. Не то, чтобы они возвращались другими людьми, но этим самым они давали понять, что сумели на время отказаться от снов, а это удавалось немногим. Те, кто был в Городе, по-разному отзывались о нем: у кого-то охоту посещать его отбивало надолго, а некоторые опять туда стремились. По их словам, очень трудно было предположить, что это был за Город. Вот то немногое, что я о нем узнал: Город был похож на одну прямую улицу, которая убегала далеко вперед и делилась на части, кварталы. Он даже больше походил на нескончаемую дорогу с машинами и людьми, снующими взад и вперед. Где-то можно было раздобыть хот-дог, а где-то мороженое или пиво. И на этой улице было довольно светло, чтобы заблудиться, солнце как раз освещало ее всю и огненным шаром рдело вдали над мостовой. Но это был не весь Город.

Те, кто осмеливались сворачивать с прямой улицы и искали чего-то в другой стороне от солнца, рассказывали, что там темно и происходят странные и непонятные вещи, но говорить о них наотрез отказывались. Странными были люди в Городе: они почти не разговаривали, и чтобы чего-нибудь добиться от них, нужно было сначала задать вопрос…

Более того, никто не мог сказать ничего определенного, дать точный ответ, а вынужден был ссылаться на других людей, книги и мнения или же просто лгал, спасаясь от объяснений. Вообще, задавать вопросы было не в моде в этом Городе, тем более отвечать на них, это расценивалось как наглость, либо глупость, редко любопытство, им никто не страдал, потому что всем и так было все ясно и говорить по существу не о чем. Еще одной особенностью было то, что люди в Городе старались быть незаметными и почти всегда с одним и тем же выражением лица – хмурой сосредоточенности, они были постоянно заняты чем-то в своих мыслях, кто бессмертием, кто детьми или работой, кто кетчупом, кто чем, и по возможности не замечали окружающих. А те, кто привлекали к себе внимание, осуждались, никто об этом не говорил, но все это чувствовали. И, наконец, самое ужасное было то, что в Городе было не принято рассказывать сны, и поселенцы догадывались, но в глубине души до конца боялись себе в этом признаться, в том, что горожане лишены снов. Поселенцы хотели упорно верить, что это не так, но именно отсутствие снов считалось признаком сильной зрелой личности, и в тайне они преклонялись перед такими людьми.

Утром Джей проснулся ошарашенный от приснившегося и долго не мог прийти в себя. Он подумал было об оракуле, но, перелистав календарь, наткнулся на 30 августа, что-то подсказывало ему, что сегодня именно 30 августа. «Если так, то оракул получается я. Нет, нет, бред какой-то», – на секунду пронеслось у него в голове. «Придется мне отложить сон до завтра, иначе произойдет непоправимое. Что я скажу людям? У меня нет сна о мечте, а если я обману их, но это же преступление, тяжкое преступление, ведь сегодня день оракула – мой день, мой час пробьет. Я не способен им солгать – целая преемственность снов будет нарушена, сознания людей повержены в хаос бессонных ночей и бесконечных переживаний о прошлом, которое будет всплывать раз за разом, меняя свои мерзкие одеяния, вселяя ужас и слабость в сердца потомков».

Он вышел на улицу и увидел бедную Эльзу, улыбающуюся цветам, в летнем, прозрачном платье перистых облаков с рыжим котенком под мышкой.

– Привет, Оракул, – засмеялась она как будто только за этим там и оказалась.

– Эльза! Ты смеешься? А как же…

– Любовь покинула мое сердце, оно теперь свободно навеки, я думала тебе сегодня и так все должно быть понятно, ведь ты оракул.

Эти слова еще больше добили несчастного юношу, и он решил, никуда не идти дальше, а вернуться назад в свою комнату и ждать конца всего этого исхода, однако он знал, что сновидцы быстро его обнаружат и ему придется держать ответ. «Я просто хотел, чтобы меня оставили все в покое, а тут такая чертовщина завертелась», – думал Джей.

Джей, с одной стороны, был заурядным поселенцем, просто не стремился никого донимать своими снами, вернее он подозревал что-то неладное во всем механизме проецирования снов друг друга, чем обычно все занимались. С другой стороны, он был непостижимой тайной для большинства, и поговаривали, будто он побывал в метро. Джей жил отдельно ото всех и мог сутками не выходить на улицу, разве что за покупками и мелочами. Он подолгу спал, читал, смотрел телевизор и старался проникнуть в суть вещей, он хорошо различал времена года, а вот в днях недели и числах постоянно путался, потому что не придавал им особого значения. Ему не нравились эти дискретные календари и числа, лишь ощущения полноты и неполноты, напряжения и расслабленности, единичности и множественности волновали его. Да календарь и не нужен был ему, потому что он любил небо. Небо подсказывало многое ему, и даже кормило его как затерявшегося ребенка отыскав, кормит родная мать. Казалось, Джей умел ладить с погодой, а иногда выходил на улицу есть небо: встанет на лугу, зенки свои вылупит и смотрит на проплывающие облака, энергии космические всасывает. Говорит, помогало ему справляться с тоской одиночества. Джей жил между Городом и поселением, но причислял себя к последним. Когда-то Джей жил в Городе, и многие знали об этом и не понимали его. Почему он вернулся и на что надеялся, для многих оставалось загадкой, сны сильно изменились в его отсутствие, и люди давно перестали верить в оракулов. Выходит, он напрасно переживал из-за приснившегося ему.

В коридоре раздались приближающиеся шаги, в дверь постучали, и на пороге выросла длинная фигура Исконака:

– Здорово, гуимплен!

– Здорово, гуимплен!

– Как дела у тебя тут, все спишь?

– Знаешь, мне такие сны снятся.

– Опять, как раньше, расскажи.

– Ты мой предпоследний сон, но там тебя нет, понимаешь.

– Кто же там есть, может последний? Кто был последним, а?

– Крыса.

– Угу-гу-гу, чур тебя, чур, спаси Господи твою душу.

– Но и его там нет.

– Давай, короче, рассказывай, и есть будем, сегодня Кирюха приезжает, мы группой встречаемся, пить будем.

– О помидорчики, огурчики, – это тебе ма припасла? – доставал еду из пакета Джей.

– Да, там еще отбивные есть.

– Отлично, у меня гречка вчерашняя осталась, можно разогреть. Садись и слушай.

– Ну.

– В общем, было это здесь или не здесь толком не разберу. Помню только, что собрались мы компанией на природу отдохнуть выбраться. Парни и девчонки какие-то с рюкзаками и пакетами, такое чувство, что будто я их давно всех знаю, а будто и впервые вижу. Настроение у всех было какое-то странное – не то, чтобы нам было невесело или грустно, просто все как-то неотвратимо обычно. Все понимали, что должен быть среди нас главный, и главный это понимал, но по сути главного не было. Все почему-то толклись и жались друг к дружке как в детском саду, и я понял, что главный все-таки есть и не важно, что думают другие и он сам, но по-другому быть не может. И оказалось, что я с другом еду на велосипеде по очереди за всей этой процессией из детского сада и воспитателя. Мы проезжали красивейшие места: леса, озера, серебрящиеся на солнце рябью, небольшие речушки с заводями и песчаными берегами, но упорно ехали дальше. Не определить, сколь долго это продолжалось, но, в конце концов, мы свернули на проселочную дорогу и очутились у старого заброшенного дома, он напоминал незаконченную стройку какого-то здания с окнами без стекол и входом без дверей, повсюду валялись обломки досок, кирпичи, мешки из-под цемента, мусор и всякая всячина. Здесь и решили расположиться. Мы с другом просто обалдели от такого зрелища и, оставив велосипед на пригорке, спустились ко всем, чтобы отговорить их тут разбивать лагерь. Но вожатые уже прошли внутрь строения, какие часто можно видеть в старых фильмах про войну, и остальные безмятежно последовали за ними. Тогда мы подумали, что надо бы забрать велосипед и стали возвращаться к пригорку, но чем ближе мы к нему подходили, тем яснее нам становилось, как далеко остался велосипед. Перед нами теперь возвышалась не то гора, не то скала и велосипед находился на площадке высоко над нами. Вместе с Олегом я решил взобраться на эту гору и достать этот злосчастный велосипед. Олег встал прямо за моей спиной, давая понять, что будет карабкаться вслед за мной. Но как только он это сделал, я и на сантиметр не мог продвинуться вперед, будто неведомая сила запрещает нам выбирать один путь. Я оглянулся на него, чтобы сказать ему об этом, но он по моим глазам прочитал всю нелепость этого положения и отошел в сторону. Мы начали ползти вверх поодаль, вначале это был какой-то рыхлый песок вперемешку с глиной, как бывает в заброшенных карьерах, и нам приходилось быстро перебирать ногами, чтобы не сползать вниз с предательским песком, руками мы пытались хвататься за твердые выступы камней и изредка попадавшихся корней. Олег не отставал и карабкался прямо по центру этой громадины, а я почему-то избрал самый крайний путь. То есть слева от меня была пустая бездна, обрывающаяся неизвестно куда, и я полз по самому ее краю, мне было удобней именно так. Преодолев отвесный песок, пред нами развернулись лесистые уступы и, даже, водные преграды, некоторые приходилось переплывать, другие были не так глубоки, чтоб попасть на уступ выше, мы залезали на деревья, перепрыгивали на более высокие, чьи ветви простирались над уступами и двигались дальше. Мы потеряли счет времени, но были полны азарта долезть до самого верха.

И тут спрыгивая с очередного дерева на землю, предо мной развернулась ровная площадка, наподобие летающего острова из клипа Zomby. Непонятные кусты были высажены ровными рядами и уходили вдаль, а справа от меня, я увидел этот заброшенный дом, очень похожий на тот, который мы оставили внизу, и велосипеда поблизости не оказалось. Вдруг где-то вдалеке мелькнула человеческая фигура среди деревьев, и я подумал, что это, наверное, Олег и крикнул ему: «Олег!» Но как только услышал собственный голос, понял, что этого было делать нельзя – тут же, откуда ни возьмись, зашевелилась пара собак неподалеку от меня, и посмотрели в мою сторону, одна приподнялась и стала медленно приближаться. Они были достаточно велики, но не ухожены, и как будто бездомные, я почувствовал страх и подумал, что у меня даже ножа нет с собой, камня, чтобы отбиться от них. И как только я об этом подумал, увидел, что их тут целые полчища: одни лежали на стройке, другие выползали из черного входного проема, третьи выглядывали из низких разбитых окон. Я сделал пару шагов назад, собаки недобро зарычали и стали быстрее подвигаться на меня; тогда я пулей помчался назад, сквозь кусты и деревья, но внутри был почему-то уверен, что они ничего мне не сделают, то есть по-другому быть не может; а тем временем одна собака догнала меня и пыталась схватить за ногу, я развернулся и стал быстро пятиться, выкидывая ей в морду поочередно ноги, но вторая уже заходила сбоку; и я стремглав кинулся вниз с обрыва, царапаясь о сучки деревьев и застревая в ветвях, я просто летел вниз, с размаху нырял в речушки, которые преодолевал с таким усердием до этого, пробегал порожки и скатился на заднице по песчанику к самому подножию горы.