Шрифт:
– Завтра во время обеда... приходи в студию Б.
– Но ведь четное число.
– В том-то и смысл. Я впущу тебя. И мы по очереди сыграем придуманные песни. Я наконец-то придумала припев для Хендрикс-Аккордной Песни Виноватого.
– А как же правила Якоби? В студии запрещается находиться более чем одному человеку.
– Прозвучало, как закон физики. Закон Якоби: Если мистер Нечет и мисс Чет оба окажутся в одном помещении, они полностью компенсируют друг друга, как столкновение материи с антиматерией.
– Ты мне мозг вынесла. Во-первых, не думал, что Лайла Маркс когда-либо нарушает правила, и, во-вторых, ты говоришь как ботаничка-зубрила.
– Люблю физику. Сила равна массе умноженной на ускорение.
– Хорошо. Может быть, завтра ускорение направит мою массу в студию.
Лайла смеется, и этот звук делает его счастливее.
ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЕ ОКТЯБРЯ. ВТОРНИК.
МУЗЫКАЛЬНАЯ СТУДИЯ Б; 11:31.
Трипп почти доходит до двери студии, когда, потеряв самообладание, разворачивается. Идя обратно к репетиционной для оркестра, он слышит доносящийся оттуда голос Патрисии Кент. Она идет сюда. Быстро развернувшись, он стучит в дверь студии Б.
Только дверь открывается, он проскальзывает внутрь.
На Лайле синие джинсы, бледно-зеленая футболка и шарф с бахромой. Ее карие глаза сияют теплом, подумал он, словно наделены сверхсилой сращивать кости или открывать двери.
– Ты пришел! – шепчет она. Гитара уже вытащена из чехла и прислонена к скамейке, будто они старые друзья. Он немного успокаивается.
– Якоби тебя видел? – спрашивает она.
– Нет, – шепчет он в ответ.
Им слышно, как приближается Патрисия. Вот она закрывает дверь.
Лайла прикладывает палец к губам.
– Дождемся, когда она начнет играть, – объясняет она.
Спустя минуту начинает звучать валторна.
Лайла берет свой обед.
– У меня тут тунец, – говорит она.
– И никаких гранатов? – спрашивает он.
– Только тунец.
Он кивает.
– Оно и чувствуется.
– Извини, – произносит она. – Я открою окно.
– Да, пожалуйста, – отвечает он. – Желательно с видом на океан.
Она смеется.
– Я только понял, что эта студия размером с коробку печенья, – говорит он.
– Печенья с ароматом тунца. Прости.
– Имеет значение, – говорит он.
– Запах?
– Нет. Находиться в одном помещении в одно и то же время... я нервничаю.
Лайла улыбается.
– Именно этим ты и отличаешься.
– Тем, что нервничаю?
– Тем, что признаешь. Большинство людей не говорят об этом вслух. Большинство людей притворилось бы, что не нервничают.
– И что же это говорит обо мне?
Ее брови взлетели.
– Что ты необычный? – Она собирается добавить, что тоже нервничает. Но он присел посмотреть на лежащую, на боку виолончель.
– Сыграй мне Моцарт-ареллу на виолончели, – просит он.
– Нет. Сыграй мне на гитаре свою песню. – Она берет гитару и передает ему. Сидя на полу, он наигрывает аккорды, затем поет:
– Домой, домой на ранчо, туда, где олень с антилопой играют...
Она смеется.
– Ладно. Зажги со своей песней. – Он передает ей гитару.
– Я слишком нервничаю. Куда проще играть на виолончели перед миллионом человек, чем сыграть перед тобой хоть один аккорд.
– Я отвернусь.
– Я спою, но только если ты тоже споешь, – говорит она.
– Хорошо, но только после тебя.
Она достает полученный от него блокнот и открывает, чтобы, если забудет что-то, подглядывать в текст.
– Милый блокнот, – произносит он.
Она улыбается, и он разворачивается и теперь сидит к ней спиной. Стена перед ним совершенно пустая.
Она играет и поет, и голос ее, растекаясь по студии, набирает уверенность и силу.
Вина на рукавах и подошвах ступней.
Вина под ворот прилипла как на клей.
Проникнув в воскресенье, сжирает меня.
Похороню в понедельник, но она не мертва.
Все стучит и стучит, как сердце-обличитель стучит,
Стучит и стучит, как сердце-обличитель стучит,
Стучит и стучит, как сердце-обличитель стучит.
Едва начнется этот стук – его уже не прекратить.