– Хотя бы это возьми.

– Что это? – Фемто принял вещицу и принялся разглядывать ее – без подозрительности, только с любопытством.

– Окопник, - пояснила Генриетта. – Раны заживляет только так.

Он улыбнулся ей. У него была чудная улыбка. Такие белые зубы – и теплое чувство того, что весь мир принадлежит тебе и только тебе, волной накрывающее с головой…

После такой улыбки Генриетте захотелось тряхнуть головой и протереть глаза. Просто магия какая-то.

И демон побери, он ведь абсолютно искренен. Насколько она может видеть – а ей хочется думать, что видеть она может хорошо, далеко и глубоко – он ничего не скрывает и не пытается ей манипулировать. Просто он всегда так улыбается. Всем.

Богиня, спаси и помилуй.

Ле, следуя ее примеру, сидел на земле. Пока она занималась с Фемто, он расшнуровал наручи и стянул рубашку.

У Генриетты перехватило дыхание, когда она на него посмотрела. Мимолетный взгляд скользнул было мимо, затормозил и дернулся назад.

Рана была пустяковой, насколько отсюда можно было разглядеть. На боку чуть глубже, но ближе к середине спины, там, где позвоночник, и вовсе сходит на нет, превращается в царапину, едва повредившую кожу. Если по неосторожности не будет заражения, такая вмиг заживет.

Рубленые раны в спину и грудь всегда лучше, чем колотые, если позвоночник остается цел. Просто там, за ребрами, у человека столько сложных и необходимых органов, что сломать какой-нибудь из них – раз плюнуть, и тогда вся система выходит из строя. Умирает, иными словами.

– А ты действительно везучий, - заметила Генриетта. – Тот парень тебя почти не задел.

Она не понимала, что говорит. Слова, которые она произносила, имели лишь одну цель: не дать ей всплеснуть руками, ахнуть и воскликнуть: «Милостивая Богиня, как же так вышло?»

Еще она искренне надеялась, что ее глаза в скором времени решат сфокусироваться на точке где-нибудь в другой стороне, потому что она за них не отвечала и не могла заставить их перестать пялиться.

Рана была пустяковая. И шрамы от других ран, тонкие и длинные, тоже смотрелись совсем безобидно. Особенно много их было на плечах. Но она никогда бы не подумала, что уродливые, бугристые рубцы, портящие его руки и кусочек лица, завладели всем его торсом. На спине живого места не было. Как будто – как будто его долго сжигали на костре, но не смогли или просто запамятовали довести дело до конца…

Где надо побывать, чтобы заполучить такие?

– Будь добра, - попросил Фемто и кинул ей рубашку Ле, - попробуй прополоскать ее. Кровь должна отойти, пока свежая.

Генриетту словно выдернули из ямы, сняли наваждение.

– Давай тогда сюда и перчатки, - вздохнула она.

Перчатки таким же образом перелетели к ней.

Она полоскала рубашку в ледяном ручье до тех пор, пока пальцы от холода не покраснели и не стали как деревянные. Зато кровь и правда отошла – остались лишь бледные, едва различимые следы, которые и не увидишь, если не знать, где они должны быть.

С кожи перчаток алое и соленое отмывалось еще лучше.

Нет… Фемто точно не прав.

В таких шрамах он не может быть виноват. Просто не может, и все.

Она выжала рубашку и стала наблюдать.

Фемто закатал разорванный рукав, чтобы пятна крови не бросались в глаза, а потом и второй, для симметрии. Когда он обрабатывал рану и накладывал повязку, его движения были быстрыми и привычными. Похоже, ему уже не впервые приходилось заниматься подобными вещами.

Впрочем, чему тут удивляться. Если за тебя ранят кого-то другого, самому тебе ничего не остается, кроме как научиться врачевать раны…

Потом Ле натянул перчатки и мокрую рубашку, радуясь, что дни стоят еще теплые, Генриетта собрала свой сверток, Том собрал лошадей, не найдя в окрестностях друзей их врагов, и нужно было продолжать путь.

Томас встретил Фемто пристальным взглядом, на что тот улыбнулся и успокоил коротко, принимая поводья своей лошади:

– Порядок, Том. Со мной все нормально, правда.

Генриетта не выдержала. Она просто обязана была спросить.

– Сколько тебе лет?

Фемто помедлил с ответом, словно считал в уме.

– Двадцать один, - сказал он наконец.

Чего-о?

Генриетта не поверила своим ушам. Да быть такого не может. Нет, никак, это совершенно невообразимо. На вид – на вид, если считать, видя лицо и слыша голос, ему пятнадцать. Ладно, пусть шестнадцать, но это верхняя планка. Шестнадцать и ни годом больше.

– Я… - только и смогла проговорить она, - я не дала бы тебе столько…

Фемто с улыбкой пожал плечами и запрыгнул на лошадь.

– Маленькая собака до старости щенок, - сказал он.