Он привстал на цыпочки, чтобы позаимствовать фонарь с крюка, вбитого около двери, и спрыгнул с крыльца.

В двух шагах к стенке таверны прилепилась слегка покосившаяся конюшня. Ночью в ее пустые окна без стекол могла литься только темнота. Лошадь Томаса, стоящая в стойле у стены, без ржания подняла голову, нюхая свежий ветер, ворвавшийся в дверь, и Ле снова ей залюбовался. Вот это зверь, вот это можно понять. Одни копыта с тарелку величиной, а глаза умней, чем у иного представителя людского рода. Не то что его кобылка – тонконогая, прямо стрекоза, а не лошадь.

Пятно света, источаемого стеклянной колбой фонаря, опустилось на пол, высвечивая круг покрытого соломой деревянного настила. Фемто присел на свое седло, поставленное прямо наземь в ряд с другими, и принялся искать что-то в притороченной к нему сумке.

– Вот, - проговорил он, извлекая нечто, предмет, завернутый в тяжелую плотную ткань.

Похоже, что материя дорогая, словно оторвали кусок от шитой портьеры или театрального занавеса, но время ее не пощадило, заставило выцвести, стать бледной и ветхой.

В памяти словно молния полыхнула, осветила картину едва не десятилетней давности: заколоченные окна, закрытая дверь и тонкие, темные руки, судорожно сжимающие неизвестный сверток из дорогой тяжелой ткани, так, что даже костяшки пальцев побелели…

Прежде чем он успел спросить, Фемто с величайшей осторожностью положил сверток на землю, словно он мог взорваться или укусить, и откинул в сторону край материи.

В конюшне стало чуточку светлее, и в этом не было заслуги фонаря.

Ле почему-то захотелось прикрыть глаза ладонью, будто от слепящих солнечных лучей. Да и золото ведь, говорят, сродни солнцу.

Золото, желтое в середине и белое по краям тонкого узкого обруча, украшенного резьбой из едва заметных глазу насечек, сплетающихся в неуловимый, убегающий от взгляда узор – или, может, в давно забытые, мертвые слова.

– Это… - выдохнул Ле, как завороженный, уставившись на чудо, открывшееся ему под ветхой тряпкой.

– Да, - кивнул Фемто. – Это она… оно. Оно жутко старое. Ты же знаешь, всегда существовали всякие церемонии, для которых обязательно нужно что-то подобное. Я… забрал его тогда. Мне казалось, так будет правильно. Не хотелось, чтобы кто-нибудь из мятежников схватил его своими грязными окровавленными руками. Не бойся, можешь потрогать, - разрешил он, видя смятение друга, но в его улыбке ощутимо мелькнуло что-то нервное.

Присев на корточки, Ле протянул руку, ту, что без перчатки.

На ощупь оно было очень холодным, странно холодным для августовской ночи и конюшни, согретой дыханием лошадей. А когда он осторожно поднял его, касаясь только подушечками пальцев, то едва не уронил, потому что оно выглядело в разы легче, чем оказалось на деле.

Очень гладкое, почти как зеркало. И – ни следа патины, ни единого знака прошедших мимо зим и лет, даже пыль не тронула чудесный металл.

Такие вещи имеют обыкновение, сверкая, катиться вниз по ступеням широкой мраморной лестницы, и звон, который они при этом издают, запросто способен свести с ума.

Неужели такое и правда можно надеть – и остаться самим собой?

Он поднял его повыше, на уровень лица Фемто.

На жгуче-черных волосах оно будет смотреться как кольцо очень красивых кандалов. И эта тонкая золотая стрелка, похожая на те, что бывают у шлемов, спускающаяся на переносицу…

Слишком тяжелое, слишком холодное.

И ни единого сомнения не остается в том, что же это такое.

– Фемто, - безжалостно потребовал Ле, - скажи мне, что это такое.

Он помолчал, глядя в сторону. Беззвучно шевельнулись губы, словно без воли разума хотели произнести что-то совсем другое.

– Это графский венец, - промолвил Фемто наконец.

– Неправда, - возразил Ле. – Это корона, Фемто. Ты и сам прекрасно знаешь, не так ли?

Его плечи вроде как поникли.

– Да, - сдался Фемто. – Я… я знаю.

Он устало провел рукой по лицу, откидывая назад волосы со лба, и проговорил негромко:

– Просто я… не хочу, чтобы она меня помнила. Она меня пугает, сам не знаю, почему. Я ни разу не прикасался к ней вот так вот, руками. Только через ткань. Я не хочу, чтобы она знала, что я вообще существую. Потому что иначе мне придется… ты сам знаешь, что мне придется.

Ле опустил корону на место.

Да… Такие все слышат. Слышат и помнят.

– Придется? – переспросил он. – А разве ты сам не хочешь? Я не говорю про сейчас. Может быть, когда-нибудь потом… со временем?

Фемто беспомощно помотал головой.

– Не хочу. Вообще не хочу возвращаться туда, - сказал он. – Мне… никогда не было так хорошо, как сейчас. Когда сам еще с точностью не знаешь, куда пойдешь назавтра, и можно делать то, что тебе кажется правильным. Я думал, что, может, если существует такая вещь, как судьба, может быть, в тот день, ты знаешь, о чем я, она поменялась? Может, если жизнь до сих пор считает, что меня в ней больше нет, я смогу… остаться в стороне, что ли. Пойми, я не хочу бездействовать. Хочу просто делать… что-то другое.