Будем внимательнее, капитан!

Любка в прихожей.

Итак, Любка перед зеркалом в прихожей. Это уже что-то значит? Может быть. Справа виден, вон, он виден и отсюда, телефонный аппарат, рядом с ним на тумбочке две тетрадки. Медная загогулина на месте, но на ней ничего не висит. На снимке две тетрадки. Сверху — ясно какая. Она и сейчас там. На снимке есть еще одна. Ну — да. Там были телефонные номера, толстая тетрадь, но там уже не оставалось места, и Любка как-то, не так давно, переписала нужные номера в новую тетрадь, а про эту вот сказала, что выбрасывать нельзя, мало ли, всегда может оказаться необходимым старый номер, даже вроде бы никому не нужный. Например, даже если человек умер, все равно, мол, там же кто-то живет и вдруг нужно будет что-то узнать… но не в этом дело! Поза Любки у зеркала! Откуда? Неужели случаен этот жест? «Эхнатон поклоняется Атону». Нет, случаен этот жест. Но вот выбор снимка, посыл, не случаен!

Капитан отбросил альбом, подобрал пистолет и вышел в прихожую.

Вот сюда, в тумбочку, Любка засовывала использованные тетради, квитанции. Тут должна быть и та старая тетрадь. Та, что есть на снимке, та, что может быть только здесь. Сейчас!..

Вот она. Та тетрадь, что на снимке. Что же дальше?

Внутри — другая, тонкая тетрадь. Раскроем.

На первой странице:

«Здравствуйте, Роальд Васильевич!»

Капитан Роальд закрыл тетрадку, свернул ее в трубку медленно и аккуратно, находясь при том будто бы в глубокой задумчивости. Но затем капитан заметался по квартире, всюду включая свет. Порвал шнурок потолочного выключателя в гостиной.

Наконец сел в прихожей со смещением в сторону двери в спальню. Сел так, чтобы держать под огнем входную дверь, видеть в зеркале спальню; дверь в кухню — непосредственно, а телефон — иметь на расстоянии вытянутой руки. Заметил, что руки стали дрожать, и стукнул кулаком в стену.

Раскрыл тетрадку.

«Здравствуйте, Роальд Васильевич!

Здравствуйте-ка еще раз! Согласен, давайте попробуем объясниться письменно. Да, я понимаю, что вам не потрафил мой своеобразный голосок. Век бы его не слышать, правда? Но я уверяю вас, что в некоторых психических параметрах наших организмов, при всем вашем презрении ко мне, существует иногда значительнейшее между нами сродство. Сейчас, когда я умер, теряю черты лица и тела, разлагаясь, мне трудно, да и не нужно доказывать сродство или несродство физических параметров, но ничто не мешает доказывать сродство духовных. Смею думать, что привлек уже ваше внимание…»

Напечатано на машинке. Судя по шрифту — отечественная, портативная пишущая машинка, вероятно, «Москва». Была ли у покойного Ильи Михайловича машинка? Именно — была! Под тем письменным столом!

«…раздавить пару шахматных задач? И уверяю вас, что не только почтение, присущее нам с вами обоим, к шахматам и загробным развлечениям древних египтян создает наше глубокое сродство. Это все — лишь острые уголки, видимые на поверхности, так сказать, части айсберга. Да-да! Вы правильно подумали. Вы бы не забыли. Совершенно правильно, вы никогда до часа моей смерти не видели меня. Да, даже случайно не видели. Да я почти и не бывал нигде в последние четыре года. И раньше — редко. Я вообще домосед. Заметили, что это еще одна наша общая черта? Но возникло в последнее время множество разниц. Я был связан необходимостью ежедневных инъекций, потерял ноги, стал беспомощным, ущербным, злым на весь свет. Сходство наше стало утрачиваться. Была, правда, и раньше одна причина чувствовать себя ущербным. Проклятая болезнь послана мне Богом в дополнение к уже существовавшему уродству, подстерегшему меня еще в отрочестве…

Включился опять внезапно холодильник, и Роальд, которому все сильнее хотелось сломать, разбить, расстрелять проклятую тишину, дернулся, но почувствовал тут, что отдаленный «жующий» шорох компрессора успокаивает.

«…да, сейчас я признаюсь. Считаю это необходимым условием дальнейшего общения. Раскрываю карты. Итак, с отрочества выяснилось, что судьба обделила меня тем, что составляет главное достоинство мужчины. Вы поняли? Восемнадцати лет от роду я уже приставал к хирургам, вымаливая пластическую операцию, но надо мной только смеялись и предлагали ехать… во Францию почему-то! Первая моя женщина, старая сволочь, посмеялась надо мной. Я стал метаться, как голодная крыса. Сам вводил себе гормоны, что, видно, и стало потом главной причиной диабета. Толку не было. Мой близкий приятель, личность глубоко развращенная, предложил мне девочек-подростков, якобы «анатомически» более мне подходящих. Вы знаете из «дела номер четыре тысячи сто пятьдесят шесть», которое вы так внимательно прочитали, чем кончился тот вечер. Мы с приятелем не хотели их убивать, но одна из них подняла шум, а приятель был сильно пьян. Остальных убивали как свидетельниц. Тут я подхожу к очень деликатной детали. Одна из девчонок осталась жива. Более того, объявилась мать этой девчонки, некто Каварская, известная вам из дела…»

Телефонный звонок!

Опять раздвоение? Капитану пока было вполне достаточно «жреца» в тетрадке. На общение сразу по двум каналам его могло не хватить. Но он себя не знал…

Второй звонок.

Третий звонок. Роальд снял трубку. Женский голос:

— Это кто?! Люба! Люба! Скорее отвеч…

— Это я, — шепнул Роальд «сдавленным» голосом. (Зачем? Интуиция? Наконец-то — попытка сделать свой ход?)

— Илья?! Илья Михалыч?! Ты что делаешь там?! Урод! Люба! Любушка! Беги!..

— Кто это? (Опять «сдавленный» голос, почти шепот.)

— Урод! Помоги… Скажи Любе! Это я… Ка-ррр… вр… б…

Дальше пошло хрипение. Не то «кадавр» (труп), не то «каррамба».

Хрип оборвался, и пробежал короткий звук, словно порвали рыхлую ткань. Трубку положили.

«Ка»? Душа «Ка»? Номер второй? А для чего эти театральные вопли? Неведомая дама предполагала, что «жрец» здесь?

Несколько минут эта мысль довлела, и капитан опять обошел квартиру. От соседей размазан-но пробивалась музыка.

Роальд сдвинул к двери телефонную тумбочку. Задрался коврик. Получилась вроде бы еще одна преграда, кроме двух замков.

Уже горели все огни. В нижней части Любкиных окон стало очень оживленно и празднично от огней и теней.

«…вот сейчас оглянитесь, пройдите по Любиному дому и поймите, что это ведь чужая квартира и чужая жизнь, в которую вы вторглись, крадя себя у жены и дочери ради элементарной похоти вашей. Побудьте теперь и на моем месте, тоже месте подонка, учитывая, что я тогда, тринадцать лет назад, был жалким онанистом, почти не смевшим даже и приблизиться к полноценным, обычным женщинам. Мужчина должен быть горд. Я искал уверенности…»