Ньюмен в точности сам не знал, что делать. Никогда не катавшись на лыжах ни по лесу, ни по городу, он понятия не имел, насколько машина имитирует действительность. Однако точно знал, что здесь не так холодно, как на самом деле, и у него не было даже намерения сравнивать тренажер с настоящей лыжней. Но и так он время от времени фантазировал и воображал, как едет на настоящих лыжах. Представлял, что будет, наверное, не очень уж холодно, если привыкнуть. Иногда представлял себя парнем из рекламы, который говорит: «Вот это пиво для человека, который проехал на собачьей упряжке пятьсот миль через снега, льды, замерзшую тундру. Ради этого пива он гнал собак». Джейк воображал себя победителем даже без лаек, а просто на лыжах.

— Эге-гей!

Де Бри недовольно хмыкнул, но продолжал говорить:

— Дело было пятого числа прошлого сентября. Я помню, как если бы это случилось вчера. Заглянул в офис Чака — у него имелась небольшая клетушка в дальнем углу специальных подразделений, за так называемым отделом драмы. Хотел проинформировать его, как говорится, в смысле бумажного рэкета, о попытках разузнать, что делала Мак-Алистер в течение года, о котором, как выразился Чак, не было отчета. Достаточно большая дыра, чтобы проехал грузовик. Чак заметил ее, просто просматривая вырезки. Нестыковка во времени, сигнал помехи, из-за которого все остальное не складывается.

Чак в тот момент слушал пленку, как я догадываюсь, первое интервью с Фрэнсис Мак-Алистер: «Начну с первого воспоминания…» — я слышал, как она рассказывает, очень своеобразно. Чак сидел спиной к двери и не замечал моего присутствия, э-э, подслушивания. «Начну с первого воспоминания — огромная черная собака лижет мне лицо…»

Де Бри наклонился к Ньюмену и прошептал:

— Я вам не предлагаю своего первого воспоминания о том, как и кто меня лизал. Чак оглянулся, увидел меня и спросил, довольно резко, чего я хочу. Я сказал, что ничего не хочу, просто пришел сообщить, что перерыл все папки, как и обещал, разыскивая информацию, данные, факты из определенного куска времени, и, не удивительно, пришел пустым. Сообщил, что пытался его найти несколько дней, но он необъяснимо исчез. «Где ты был, Чак? — наехал я на него. — Расспрашивал всех в конторе, но никто не знал».

Ньюмен снял полотенце с вешалки и растер лицо.

— Он был в Новом Орлеане.

Де Бри слегка отшатнулся:

— Ты меня поражаешь, Джейк. Мне надо было догадаться, что такой парень, как ты, всегда находится на острие событий.

Ньюмен прекратил скольжение:

— Что он делал в Новом Орлеане, я не знаю. А ты?

— Ты собираешься продолжать самоистязание? — поинтересовался Де Бри.

Ньюмен глянул на одометр: 2,2 км. Какого черта…

— Нет.

— По морковному соку?

— Охотно.

Они вышли в вестибюль и присели на табуретки у безалкогольного бара. Блондинке за стойкой Де Бри сказал:

— Робин, милая, парочку морковных в чистом виде, будь так любезна.

У девушки на груди была табличка с именем и надписью:

«Привет, я ваш советник по питанию».

Робин подала два маленьких стаканчика и две салфеточки с девизом клуба.

— На здоровье, — Де Бри поднял стаканчик, — за питание, за советы, за грудь, за попку, как у Робин, за парней, как мы, знатоков всего перечисленного и многого другого.

— Угу, — сказал Ньюмен и осушил стаканчик.

Де Бри пить не стал, а поставил стаканчик и продолжал:

— Чак перемотал пленку вперед немного и включил с того места, где Фрэнсис Мак-Алистер рассказывает об отце, о его пристрастии к буерному спорту зимой на заливе Медокс, у Водяной Мельницы. У нее до сих пор остался там маленький домик — в память об отце. Она жалеет, что у нее нет времени почаще бывать там. Раз она провела там целую весну и лето, в семьдесят втором году. Один из приятнейших моментов в жизни.

Чак сказал, что она могла бы просто ответить на его вопрос. А именно: что она делала с конца семьдесят первого, когда ушла из конторы общественного защитника в Окленде и до конца семьдесят второго, когда поступила на службу в офис Манхэттенского прокурора федерального судебного округа?

Фрэнсис Мак-Алистер ответила, что в январе семьдесят второго умер ее отец. Она уже уведомила контору общественного защитника об уходе из-за моральной усталости, недостатка денег и разочарования в Калифорнии и калифорнийцах. Смерть отца — в день ее рождения — несколько ускорила события. После траура, убедив себя, что мама находится в нормальном душевном состоянии, она поехала в Водяную Мельницу, в конце февраля-начале марта. Собиралась прожить там с неделю, но дотянула до дня Благодарения. Она немного поработала, можно сказать, над мемуарами, о времени, проведенном в Корпусе Мира и в ВИСТА. Книгу так и не закончила, если это можно назвать книгой. Время, когда она была наивная, еще не успело уйти в прошлое, но тогда она уже начала кое-что понимать. Может, когда-нибудь…

— В этот момент Чак остановил пленку, — продолжал Де Бри, — и сказал мне, что ездил в Саутгемптон. Ему захотелось посмотреть на дом, возле которого пес лизал лицо Фрэнсис Мак-Алистер, и поговорить с людьми, знавшими ее отца. Потом доехал до Водяной Мельницы и нашел ее дом. Дачников не было, но сосед направил его к агенту по недвижимости в Истгемптон. Последний объяснил Чаку, что весь семьдесят второй и половину семьдесят третьего года дом снимал художник по имени Хью Спенсер.