— Нет, не придется, — шепчу я и бросаю «народную» газету. — Малость опоздали, как сказал мужик в Субботнике…

— Заправляйтесь, — принес сторож посуду и сахар.

Степка позвал Павлушку, мы уселись и принялись за чай. Кроме хлеба, у нас ничего не было. Сторож налил и себе чаю. Мы отрезали ему кусок хлеба. Посмотрев на нас, он спрашивает:

— Гляжу, молодые вы, а успели на войне побывать?

— Да, пришлось.

— У меня там два сына. Третий раненый пришел.

Павел снова ушел к воротам. Старик, покосившись на барышень, нагнулся ко мне, шепнул:

— Комитетчик сын-то. Мужики наши землю у помещика захватили. Грех один. Ругаю я его, вот как ругаю. Зачем связался? Каратели мечутся.

— Ты, наверно, и сам… большевик? — спрашиваю его.

— Что ты, что ты? Меня бы тут и часу держать не стали.

— Сторож — должность невелика. Если бы пороховой погреб ты охранял или пушку, дело другое. А тут что? Во дворе сарай с машинами, два нужника, вот и все…

Сторож, посмотрев на меня, хитренько сказал:

— Все да… не все.

— Разве вот еще калитку с засовом?

— Штучку доверили… Да–а…

— Пулемет? — почему-то догадался я.

Сторож уже в самое ухо шепнул:

— На двух колесиках.

— Ну? — удивился я такой откровенности.

Как теперь выпытать от него, где эта «штучка».

— Он небось без патронов.

— Два ящика.

— Кто из него умеет?

Сторож снова наклонился ко мне.

— Сам Потап Евсеич Ангелов.

— Он кто же, солдат?

— Охвицером был.

Мне уже было не до чаю. Надо узнать, где же этот пулемет.

— Небось, тяжелый?

— Не легкий, пес его дери.

— Ты что, пробовал поднять его?

— Как же! Потап Евсеич велел вон куда, на самый чердак, на казначейство.

— А не стащат его оттуда? — спросил я.

— Чердак на замке, — ответил сторож.

— Покрепче ключи береги, — посоветовал я.

— Ключи у Потапа Евсеича.

Мы замолчали. И в этой тишине голос маленькой, толстенькой телефонистки, игриво так, по–немецки:

— Вельхер зольдат гефельт дир, Катя?

— Хох! — ответила старшая, взглянув на меня.

Эге, она спрашивает, какой из нас нравится старшей. Та говорит, что высокий, значит я. Хорошо, а я отвечу, что мне нравится маленькая, толстенькая. Ну-ка, вспомним уроки Сони! Кашлянув, говорю:

— Эс гефельт мир кляйне унд дике!

Бедные, что с ними сталось! Они даже привскочили, а у старшей невольно вырвалось:

— Шпрехен зи дейч?!

— Я, я, мейн либе… Катя. Немножко разбираюсь. Продолжайте.

Но продолжать не пришлось. Зазвонил телефон. Посмотрев на меня, заметно смутившись, старшая взяла трубку.

— Центральная… Да–да… Это вы, Потап Евсеич?.. Никого нет… Какие большевики?..

Я заволновался. Что, если взять у нее трубку? Но тогда сразу откроешь все.

— Неужели?.. Нет, тут никто не приходил. А какие они?.. Всякие? Не–ет. У нас тут караул… От воинского… Верно, верно… Придете? Хорошо… Стрельба? Не слышу. Ждем… Да, все благополучно.

Она положила трубку, оглянулась на нас и начала шептаться с подругой. Мы со Степкой, догадавшись, в чем дело, даже не взглянули на них. Через некоторое время я встал и, сказав Степке «налей еще по стакану», вышел. На крыльце столкнулся с Павлушкой.

— Слышал стрельбу? — спросил он.

— По телефону сейчас начальник почты звонил. Где была стрельба?

— Там, — указал он в тот конец города, где расположены казармы.

На улице уже светало. Кое–где мелькали люди. Павлушка дрожал от холода и волнения.

— Потерпи еще немного. Вот что, я случайно узнал от сторожа, что на чердаке казначейства пулемет «максим». Начальник почты запрятал. Он сейчас придет сюда, ты впусти его, но сначала строго спроси: кто? Фамилия Ангелов. У него ключи от чердака.

Я вернулся и продолжал говорить со сторожем. Через некоторое время открылась дверь. Запыхавшись, почти вбежал человек в расстегнутом пальто.

— Фу, едва добежал. Здравствуйте. Вот хорошо, что у нас караул.

Отдышавшись, он сел недалеко от нас. Это был высокий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати пяти.