— Здесь тоже троих, — говорит начальник тюрьмы, — остальные на третий.

Часовые вместе со своим караульным сошли вниз. Через некоторое время, когда начальник тюрьмы объяснил обязанности нашим, мы с ним пошли обратно. Он, огромный, тучный, спускается, стуча деревянной ногой. А мне снова жутко. Где, в каких камерах сидят наши? И скоро ли уйдут часовые, которых мы сменили? Правда, их всего шесть человек, но они вооружены. Скорее бы уходили, черт их возьми!

Когда вышли во двор, вздох облегчения невольно вырвался у меня: шесть солдат стоят лицом к воротам. Караульный начальник идет ко мне:

— Примите ключи!

Дверь открыта, они выходят. Я торопливо закрываю за ними, но в темноте никак не могу задвинуть засов.

Подходит начальник тюрьмы и сам запирает.

— Вы еще не бывали караульным в тюрьме? — добродушно спрашивает он.

— Не доводилось, гражданин начальник.

— Да, дела–а, — вздохнул он.

— Где прикажете находиться мне? — спросил я.

— Пойдемте в контору, — предложил он.

Филя кашлянул рядом. Я тоже кашлянул, поняв его.

— Пойдемте! — говорю. — Сейчас, только закурю, — и полез в карман.

Скрипя деревянной ногой, начальник тюрьмы зашагал к конторе, а я тем временем вполголоса шепнул Филе:

— Как только скроемся в сени, — бегом!

Около конуры лежал огромный пес. Узнав хозяина, он ласково заурчал. На цепи он или спущен? А начальник тюрьмы уже стоит в дверях, дожидаясь меня. Быстро подхожу, он пропускает меня и хочет запереть дверь. Вот этого я и не предвидел. Роняю папиросу с огнем, нагибаюсь и никак не могу схватить. Уже топот наших, лай собаки. Вот ребята возле двери. Я быстро открываю ее. Начальник тюрьмы удивленно отступает.

— Что случилось? Вы что? — увидел он Филю и Павла.

Они, как по команде, вскидывают винтовки и направляют штыки на начальника тюрьмы. Схватившись за косяк, он оборачивается ко мне.

— Что… что… это?

— Ничего, — говорю тихо, — пойдемте в контору. Оружие при вас?

— Не–нет.

— Верим, — говорю я. — Ничего не бойтесь, Виктор Владимирович, открывайте контору, принимайте гостей.

На столе горит небольшая лампа. Я указываю начальнику на стул в углу. Он почти падает на него, и слезы текут по его щекам.

— Виктор Владимирович, что с вами?

— Кто… вы? — едва выговорил он.

— Не бойтесь, ничего плохого вам не будет. Вышло маленькое недоразумение. Кто мы, спрашиваете? Фронтовики. Зачем пожаловали? А вот зачем: дура, земская управа, арестовала большевиков и направила их к вам. А разве можно в одиночках вести конференцию? Ворам, конокрадам, верно, место в тюрьме, но большевикам — за что? Они ничего не крали, никого не убили. Ну, не поладили с эсерами, так за это их в тюрьму? Закурите, пожалуйста.

— Спасибо… Как же та–ак? Я-то… я-то опростоволосился как…

— Что сделаешь, Виктор Владимирович, и нам не легко было… рисковать.

— Да, — вздохнул начальник тюрьмы, — смело вы… Но ведь теперь мне… самому тюрьма.

— Ничего не будет. Вы инвалид войны?

— Японской.

— А мы немецкой. Инвалид инвалиду брат.

— Чьи вы, откуда?

— Нашего уезда, Виктор Владимирович.

Неожиданно зазвонил телефон. Начальник тюрьмы попытался было встать.

— Минуточку, — предупредил я его, — не беспокойтесь…

Беру трубку и хрипловатым голосом, подражая начальнику тюрьмы, говорю.

— Вас слушают.

— Это вы, Виктор Владимирович? — раздается старческий голос.

— Я.

— Вы не узнали меня?

— Нет.

— Знаете ли, я вас тоже. Это я… секретарь управы.

Черт возьми1 Какой управы? Их две — земская и городская. Закрываю трубку и быстро спрашиваю начальника тюрьмы:

— Старик какой-то. Секретарь управы. Как его зовут?

— Николай Иванович… земской, — ответил он.

Кричу в трубку.

— Да–да, Николай Иванович. Что-то у вас с голоском случилось?

— Понимаете, першит… И у вас тоже?

— Я совершенно охрип. В бане был. Вы что поздно?

— Как–кая новость, слышали?

— Как же, как же, — говорю я.

— Да–да, что только будет!.. Керенский сбежал, министров арестовали.

Дух у меня захватило. Чуть не своим голосом повторяю:

— Керенский сбежал, министров арестовали… Да–а. Выходит, Николай Иванович, Временное правительство кончилось?