От радости забыли про Климова. А его уже треплют свои отрядники. С него сорвали одежду. Он бледен, как холст.

Чей-то голос певуче завел:

— По корниловскому офи–ицер–ру–у…

— Граби–ители!

— …взво–о-д…

— Ха–а-а–мы!

— …пли!

Соня закрывает учебник и смотрит в окно. На улице темно, холодно. Идет мокрый снег. Временами ветер бросает снег на стекла, он тает, и со стекол льет.

И с меня льет пот. Не так-то легко одолеть чужой язык, но Соня говорит, будто дело идет у нас быстро.

Дроби мы уже повторили, принимаемся за алгебру. Зима велика, атакуем и эту загадочную науку. С русским языком тоже у меня не все в порядке. Пишу почти правильно, а объяснить, на какие части делится предложение, не могу. Вот еиге эти глаголы. Одолей-ка их!

— Скажи, сколько глаголов и какие? — спрашивает Соня.

— Черт их знает, сколько! Что-то много.

— Кто же так отвечает! Глагол — самая важная часть речи. Ну, ладно, на сегодня хватит.

— А вам за науку вот, — и я подаю ей пакет.

Она вынимает из пакета лист бумаги, быстро пробегает и удивленно смотрит на меня.

— Кто еще об этом знает?

— Пока я да Григорий. Читайте вслух.

— «Его высокому благородию, господину губернскому комиссару Временного правительства. Мы, трудовое крестьянство…»

— Николай Гагарин, Денис Дерин и прочие.

— «Мы, трудовое крестьянство, подаем вам жалобу на наш сельский комитет, в который засели большевики–нехристи Они подстрекнули крестьян, а те беззаконно отобрали наши земли — как отрубные участки, так и душевого надела с благоприобретенными у отдельных крестьян навечно, а также купленную в поземельном банке. Землю нашу поделили, засеяли, нам дали в общем дележе на едоков и посчитали нас землевладельцами, по ихнему, кулаки–мироеды. А какие мы мироеды? Еще отобрали от нас мельницы, просодранки, чесалки, увезли сельский инвентарь и часть рабочего скота. Землю же и инвентарь отняли даже у нашего духовного отца. Господин комиссар, у нас братья и сыны на фронте, землю и волю защищают, а тут прибежали которые с оружием да увечные и вот мутят народ, говоря так: «Скоро, как и царю, — конец правительству. Разницы нет, свергнем». И якобы власть в городах перейдет к фабричным, а в деревнях — к бедноте. Вот что говорят. Угомоните смуту и раздор среди крестьянства. Житья нам не стало. Боишься на улицу выйти И отрядов разумных солдат нет. Офицера убили, а никакого наказания. Что только делается на божьем свете? Имения разграбили, все разворовали, теперь за нас, бедных, принялись. Богом коленопреклоненно молим — заступитесь, разгоните, а мы поможем!»

— Замечательно! — воскликнула Соня. — Кто им писал? Не старый ли писарь?

— У него перо так не возьмет. Смотрите почерк.

— Почерк? Да, да. Неужели он?

— Отец Федор. Немножко изменил и под язык подделался, но грива поповская видна.

— О себе он чуть–чуть намекнул.

— Наверное, в синод подал. Читайте теперь с угла резолюцию. Первая от губернского комиссара: «Немедленно принять строгие меры, согласно приказа главнокомандующего от 8 сентября сего года». Приказ Керенского знаете? Три года тюрьмы.

— Та–ак. От уездного в волостной: «Для срочного исполнения». Это чуть послабее… От волостного в сельский: «Для… обсуждения». Что?

— Ничего, Соня. Обсудить нам велят. Отдать или подождать…

— Что же вы решили?

— Пусть пока полежит. Впрочем, с Григорием мы уже обсудили. Дайте мне перо.

Широко, жирно по всем резолюциям вывожу свою, от сельского комитета: «Отказать».

— Глядите, Соня, хороший глагол? В каком он спряжении?

— Глаголов тут много: приказательный, повелительный, обсудительный и еще ваш — отказательный. Но никому больше не отказывайте. Слыхали, драгуны свирепствуют? Могут заявиться. Они нашему селу знакомы.

— Забыл рассказать. Сабуренкова в Кучках мужики поколотили. Арендные деньги назад потребовали, а он на них: «Во–он!» Ну, мужики и прописали по его окаянной шее. Говорят, в Бекетовку сбежал. Там тоже у него имение. Книгу прочитали?

— Хорошая. Начала уже Бебеля «Женщина и социализм».

Дома, едва я переступил порог, мать с затаенной радостью сообщила:

— Слыхал? У батюшки нынче ночью свинью украли. Мавра прибегала. Говорят, стену проломали, забрались, зарезали и утащили.

— Ловко. На кого грешат?

— Дезентиры, слышь, больше некому.

— У попа свиней хватит.

— Ох, Петька, гляди! Ходишь ты вот так, кокнут и тебя.

— Да что ты, мать, нетто я боров? У меня вот, — хлопаю по карману, — семизарядный.

Васька уже проснулся, смотрит на меня, смеется.

— Ты что щеришь зубы? — спрашиваю его.

— Вроде. рановато ты вставать начал, — и подмигивает.

— Вон у попа свинью сперли на десять пудов. Не ты ли случайно?

— А не мешало бы свининки с картошечкой поджарить.

— Губа у тебя не дура. Э–э, ты что же чуб теперь не крутишь?

— Зачем он мне?

— Без чуба Марфуша любить не станет.

Брат покосился на мать, снова подмигнул мне.

— Такого парня, как я? Любая — на выбор.

— Ну, Васька, теперь я тебя не только не понимаю, а просто диву даюсь: мой ли это брат?

— Твой. А Григорий все еще не приехал? — вдруг перебил он.

— Пока нет.