– Какая, к крону, красота?!

Эрз Мы ухмыльнулся:

– Муза необыкновенна, не правда ли?

– Муза?

– А вы как называете?
– насмешливо вопросил Крушивец.

– Служба!

Эрз Мы надулся, налился красным, как рак, брошенный в кипяток. И вдруг тихо-тихо, мелко захихикал, сотрясаясь всем телом, отчего даже небольшой двухэтажный подбородок завибрировал, создавая невообразимую картину: будто волна набежала на заплывший жирком шарик.

– Не шутите так над людьми, мистер Россеневский, - с трудом выдавил Крушивец.
– Сердце не камень! Со смеху умереть так же легко, как от меча, кинжала или недоброго заклятия! Служба... Ха!
– снова затрясся Эрз Мы.

Мне стало не по себе. Почему так выходит, что когда смех людей направлен на какое-то событие, радостное или не очень, все принимаешь на свой счет? Сразу возникает желание внимательно осмотреться в поисках неведомого предмета, послужившего спусковой кнопкой. Вот только давным давно прошли те времена, когда ради шутки жестокие одноклассники могли издеваться над очередной целью, назначенной на сегодня козлом отпущения. И хоть я никогда не попадал в эту категорию, а чувство не своей тарелки возникло моментально.

– Служба, - недовольно подтвердил я.

– Красива и умна - хорошее сочетание.
– враз стал серьезным Крушивец. И пригрозил, воздев к небу перст: - Однако, позволю себе заметить, не обольщайтесь, молодой человек. Ибо! Заблуждения - проходят, а истинные цели - остаются навсегда!

– Спасибо, - поблагодарил я за совет.
– И еще раз спасибо за отличную компанию.

Эрз Мы благодушно кивнул.

– Куды без ставочки?!
– вынырнул Гзимо из-под стола, как черт из табакерки. С зажатой в лапке зажаренной птичьей ногой, истекающей жирком.

– Так... Воруем-с!
– грозно прошипел я.

Мордашка гремлина вытянулась, и он опасливо посмотрел на зажатую в лапке незаконную добычу. Попытался спрятать ногу почившей птахи за собой, но не рассчитал одно обстоятельство: птица при жизни была исполинских размеров.

– Не убедительно, - рявкнул я.

– Ставочку потребно, - попытался сменить тему ушлый гремлин.

– За ногу - ответишь мордой, понял?!
– рявкнул я. Объяснил доходчиво: - давай, воришка продуктов, подползай, - сжал кулак и продемонстрировал Гзимо.

Тот сразу пошел на попятную:

– Одинаковый процент!
– тоненько взгвизнул.

– Не хотелось вмешиваться в ваши споры, господа, - вальяжно заметил Крушивец, пытающийся справиться с сигарой с помощью вычурной гильотинки, - но, прошу вас заметить, будьте так добры, что, ввиду наличия в этой ложе истинного владельца прелестной жареной ноги куропатки, мне, как, собственно, ему, аналогично полагается некоторое вознаграждение от пушистого детеныша, присваивающего нажитые непосильным трудом продукты.

– Не, ну вы, человеки, совсем обнаглели!
– недовольно пискнул Гзимо.

Хлопнуло - рядом с гремлином материализовался господин Гзмаилиурхт. Плюнул на ладонь, отвесил опешившему от неожиданности Гзимо смачный подзатыльник. Отобрал вещественное доказательство преступления, и бесшумно исчез.

– Че такое?!

– Олух!
– разнесся эхом голос по ложе.
– Воруешь - не попадайся. Попадаешься - не воруй!

– А кто надысь влетел с поляной, а?!
– обиженно, и в то же время уничижающе, заверещал Гзимо.

На что получил ехидный ответ от Эрз Мы:

– Смотрите, юноша, батько услышит - подзатыльник конфеткой покажется.

Гзимо растерянно моргнул, и юркнул обратно под стол. Через секунду, раздвинув полы скатерти, на свет показалась наглая мордашка.

– Ставочку!
– требовательно пропищал гремлин.

Я прикинул: какой смысл делать ставку, если уже не смогу даже один поединок посмотреть?

Меня посетила неожиданная идея.

– Принимаются ставки на победителя Игры?

– Енно!
– кивнул гремлин.

– Дюжину золотых на калеку!
– решил я по наитию.

– На ай колдунишко?!
– вытаращил глаза Гзимо.

– Именно, - улыбнулся я.
– Именно!

История пятая

Дорога - жизнь.

Перестук колес, свист ветра, покачивание повозки, сменяющиеся за окном пейзажи: поля, леса, захудалые деревеньки, зажиточные села, пустые, до горизонта, бесконечные пространства... Чем не повод задуматься о бренности бытия, о тщательных потугах... или о силе жизни, сумевшей покорить, казалось бы, неохватные, пустующие, дали.