— Беру, сколько просишь за неё?

— Пять тысяч злотых, господин.

— Так дорого за девушку, которая не разговаривает и не понимает, кто перед ней.

— За такую красивую девушку достопочтимый мурза заплатил эту же цену.

— Три тысячи.

— Да что вы, господин, нигде вы не купите девушку за три тысячи.

— Нам посоветовали купить здесь. Сказали, что девушка с изъяном, и цена может быть ниже. Если не уступаешь, тогда мы пойдём и поищем в другом месте.

Грицько повернулся и сделал шаг, собираясь уходить.

— Подожди господин, три с половиной тысячи и не меньше, а то я лишусь головы.

— Идёт, мы приедем к вечеру с деньгами, а вы подготовьте документы.

Грицко тронул неподвижно сидящего и, казалось, совсем не дышавшего Михаила за плечо, тот поднялся, поклонился, и путники покинули большое поместье.

— Яна, Яна, ты, что не узнаёшь меня? Ведь это же я, Михаил!

Девушка смотрела на взволнованного чернявого красавца, но лицо её оставалось неподвижным.

— Да, мой господин, я согласна, мой господин, — прошелестел слабый, бесцветный голос.

Михаил отчаянно тряс её за плечи:

— Яна, Яна, что они с тобой сделали? Яночка, любимая моя…

— Боже мой, Боже, что же делать, они превратили её в растение, — Михаил обхватил голову руками и со стоном раскачивался из стороны в сторону.

— Хватит стонать, возьми себя в руки, ты же воин. Сейчас нам надо думать, как отсюда исчезнуть. Потом мы найдём самых лучших целителей, но сегодня надо сосредоточиться на одном, — Грицько развернул клочок бумаги, на котором была нарисована карта Крыма — смотри сюда. План такой: мы покупаем быстроходную лодку, типа нашей казацкой чайки, на которой я хаживал на крымцев и турок, похищаем девушку с купеческой галеры и немедленно плывём к устью Днепра. Там поднимаемся до Сечи. Двигаемся только ночью, днём прячемся где-нибудь в расщелине. Вопросы есть?

— А каким образом ты отобьёшь девушку от охраны и как думаешь плыть без людей и гребцов?

— Турок ночует на берегу и матросы тоже. На галере остаются только рабы — гребцы да охрана. Человек двадцать гребцов, из тех, что нашенские, посильнее и храбрее, пойдут на нашу лодку. Они будут грести и парус поставят. Пойдём под самым берегом, галера там не пройдёт, и под скалами нас не заметят. Лишь бы ветер поймать попутный.

В неверном лунном свете две пары глаз настороженно наблюдали за тёмным силуэтом купеческой галеры, безмолвным призраком качающейся на волнах.

— Человек шесть будет, — тихо шепнул Грицько, — двое по каждому борту и двое в каюте. Они в основном за рабами следят: когда те уснут, тогда и стражу сон сморит.

Ждать пришлось долго, ночь уже давно перевалила за свою половину, когда лодка подплыла к высокой корме галеры, и две фигуры неслышно взобрались на борт. Стражники, похрапывающие у стенки каюты, перешли в мир иной, проткнутые острыми саблями.

Из двери каюты вышел человек и окликнул кого-то, но тотчас захрипел от накинутой на шею верёвки.

Казаки заглянули в каюту, там было еще трое: один сидел за столом спиной к двери, а двое лежали на деревянных койках вдоль стен. Грицко кивнул Михаилу, и они ворвались внутрь каюты. Через несколько минут всё было кончено.

Невольников, стремящихся вырваться из неволи, нашлось даже больше, чем предполагал Грицко. Он отбирал наиболее сильных и молодых, а Михаил уговаривал девушку спуститься в лодку. Девушка сначала упиралась, боясь разбойников, от которых ей было бы хуже, чем в неволе, но после вмешательства Грицька, который нашёл для неё нужные слова и тон, сама спустилась в лодку.

Перегрузив с галеры припасы и оружие, немедленно отплыли. Гребцы налегли на вёсла, лодка быстро вышла из гавани и направилась на запад, огибая высокий мыс, ограничивающий залив.

— Оставайся, брат, большое дело намечается, повоюем ещё, помашем саблями, — Грицько плеснул в стакан Михаила горилки и добавил: — За народ наш, за свободу! — в голосе его сквозила печаль.

После трудной и долгой дороги, после опасностей, подстерегающих на каждом шагу, так хорошо было отдыхать в просторном и чистом, гостеприимном доме Грицька, где вкусно пахло пирогами, которые так искусно умела печь Марфа. Вот и сейчас она хлопотала у печки, и всё её раскрасневшееся от жара лицо, выбившаяся из-под платка прядь волос, сияющие глаза говорили о молодости и здоровье. Трудно было узнать в этой цветущей женщине ту испуганную обнажённую девушку, проданную в неволю на рынке Кафы. А взгляды, украдкой бросаемые в сторону сидевшего за столом Грицька, говорили ещё и о том, что появился в её жизни тот, кого женщины называют своим суженым.

Совместное нелёгкое путешествие, когда приходилось скрываться от погони, а тёмными прохладными ночами спать, прижавшись друг к другу, чтобы согреться и успокоиться, сблизили их. Марфа взяла на себя всю заботу о Яне, неподвижно сидевшей целыми днями там, где ей указывали, и смотревшей вдаль пустыми, холодными глазами.

— Нет, брат, я должен, не медля, ехать, нужно везти Яночку в Варшаву, Краков, показать лучшим лекарям.

Михаил и Яна уезжали на рассвете. Небольшая лёгкая карета, запряжённая парой лошадей, должна была доставить их сначала в имение Михаила, а потом, если понадобится, и далее.