Птичьи права
вернуться

Гордон Гарри Борисович
Шрифт:

КЕРОСИН

Керосиновая бочка у ворот. Керосиновая лошадь молча ждет. Тот же самый незнакомый продавец, Снисходительный и тихий, как мертвец. Я легко поднял бидон и отошел, Муха медная повисла над ковшом. Банки, ведра и канистры не гремят, Керосиновый снотворный аромат.

КАШТАН

А. Виноградовой

В прохладных кронах день клубился С шипеньем сельтерской воды. Каштан сорвался с высоты И возле ног остановился. В сомнении, почти болея, Стою: поднять иль не поднять… О, как он тяготит меня Бесцельной красотой своею.

В ПРАЗДНИК

Все дома, не о ком скучать. Не надо бодрствовать упрямо, И переглядываться с мамой На осторожный клев ключа. Ненастный день второго мая, Чай праздничный уже испит, Уходит в угол стул, хромая, И — тише, тише — папа спит.

УТРО

Из-за угла, издалека, Пряжкой сверкая по моде, Лебединский, Кока, К окнам моим подходит. Прячась в солнечных пятнах, Постоял и пошел обратно. В птичьем стеклянном гаме Брови серые хмурит, Не по росту большими шагами Идет и в пригоршню курит.

ЛИВЕНЬ

Небо с утра зарастало дремой. В сумерки стало еще тоскливей. Что-то капнуло возле дома. И внезапный отвесный ливень Шумит, потрескивая, снизу вверх, Свежий и серый, как будто пламя, Застревая в густой траве Пирамидальными тополями. Я забрался под одеяло, И не смел обратить лица В угол, где странная мягкость стояла В затененном лице отца.

БОЛЕЗНЬ

Шалью прикрыли поверх одеяла, Ходят по комнате взад и вперед. Господи, Боже, — мама сказала. И я закрываю глаза, и рот Приоткрываю. И пятясь, пятясь, Плечом толкаю воздух ночной, Пока распростертые объятья Не станут с бабочку величиной.

СТАРУХА

Соседка, старая карга, Меня рассматривает косо, В ее груди поет орган, В зубах белеет папироса. Старуха пела за стеной, Вздыхала шумно, хлеб глотая, И смерть моя была со мной, Еще такая молодая.

КОПТИЛКА

Заправлена маслом коптилка, Отец потянулся и лег, И тени, ломаясь в затылке, Пригнули к столу потолок. И что-то на миг ослепило, И стало понятно на миг, Что все уже в точности было: И этот лежащий старик, И зыбкое пятнышко света, И небо с зеленой луной, И это чудовище где-то Склонялось уже надо мной.

НА БУЛЬВАРЕ

Ни зги, ни души на бульваре, И глиняный берег размок, Лишь капля в макушку ударит, Да щелкнет далекий замок, Да вскрикнет, капризно и звонко, Буксир, подскочив на волне. А дома все та же клеенка, Все тот же пейзаж на стене.

ПЕРЕД СНОМ

Из сундука, комода и дивана Достали необъятные постели. Приподнятые локти завладели Всей комнатой. Отец кричит из ванной, Качнулся абажур. И бахрома теней Растаскивает зренье по стене. Морозное стекло, и лед на раме гладкий, И мама морщит лоб, И складки, складки…

У ОКНА

В волнах озона кот изумленный Замер и смутно копилкой белел, Голос Шульженко темно-зеленый, Ясные струи по черной земле. Запах октавы, глубокой и чистой, С привкусом сладким далекого ада. Завтра опять ничего не случится. Ну и не надо. Ну и не надо.

ТЕПЛЫЙ СНЕГ

А. Королеву

Поблескивает мрак за занавеской, Ползет, виясь, по вымокшей коре, И теплый снег, садовый, королевский Заносит отраженье фонарей. Относит прочь от камеры обскуры Кругом, в обход недвижной головы, То белые, то черные фигуры, Дышать в затылок холодом живым. Светлеет снег и колосится гуще, Тьму затопила илистая мгла. Запотевает, чей-то нос расплющив, Прямоугольник чистого стекла.

АБАЖУР

Скрипящих фонарей панический полет По черному пальто, по мертвому киоску, По краю неба, голого, как лед. А между ставнями оставлена полоска. Да вряд ли кому в голову придет, Приблизившись, увидеть стол и скатерть, И маму у стола в коричневом халате, И неподвижный теплый абажур. Я неизвестно где. Я поздно прихожу.

В ПАРКЕ

Над раковиной тлело танго. И, напряженнее травы, Я был ковбоем и мустангом И называл ее на «Вы». Я был бесстрашен, словно турок, Но от волненья сильно взмок, И воробей клевал окурок Растоптанный у стройных ног. А там где на разлив давали, И ситцы реяли, пьяня, Друзья мои негодовали И отрекались от меня.