— И что он сделал? — спросил Теодор, когда Эмма замолчала, сомневаясь, рассказывать ли дальше.

— Он… завлек меня в комнату на каком-то приеме и изнасиловал. Я сначала не сопротивлялась, в конце концов, целоваться он умел. Потом испугалась, ведь предложения он мне еще не сделал, да все это было внове для меня. Тогда он связал меня.

Она помолчала. Теодор тоже не сказал ни слова.

— После этого я решила, что ни за что на свете не выйду за него замуж, и заявила ему об этом, едва накинув сорочку. Это была ошибка. Он снова набросился на меня, но оказалось, что далеко заходить не собирался. Через несколько минут в комнату заглянули какие-то люди, увидели нас — и все. Я была безнадежно скомпрометирована. На следующий день я все еще отказывалась выйти за него. Отец страшно ругался. Мама слегла со страшной мигренью. Мне было все равно. Лишь через несколько дней я поняла, в каком ужасном положении оказалась. Со мной перестали разговаривать, дамы переводили своих дочерей — моих подруг — на другую сторону улицы. Мужчины, которых раньше я считала порядочными джентльменами, начали делать непристойные предложения, едва встречали меня на улице. Презрительные взгляды, вечный шепот, всеобщая отверженность. Я решилась принять предложение на один бал, которое пришло еще за неделю до… до того, но хозяйка встречавшая гостей, громко, чтобы все слышали, объявила меня шлюхой и указала на двери.

— А где был Ренвик все это время?

— Не знаю. Он на несколько дней уехал из города, предоставив мне ощутить все ужасы моего нынешнего положения. И это сломило меня. А ведь я не была виновата ни в чем, кроме девичьего легкомыслия. Но мне не дали даже объяснить… Через неделю граф вернулся и сначала поговорил с моим отцом. Отец с радостью дал согласие, зная, что из-за этого человека я опозорена. Но граф заявил, что я должна дать согласие.

Она горько усмехнулась.

— И я его дала. За две недели устроили пышную свадьбу. Конечно, теперь весь свет словно забыл, как отвергал меня, словно ничего не было.

— Так что насчет удовольствия? — спросил Теодор.

— Я решила, что мой долг — покоряться мужу, но быть с ним холодной, как и со всеми. Но после первой брачной ночи он заявил, что ни одному мужчине не понравится мертвая рыба в постели, и если я не буду кричать от удовольствия, он заставит меня кричать от боли. Ему все равно. Я решила, что ни за что не закричу. Тогда на вторую ночь, поняв мое намерение, он …побил меня. Меня никогда раньше не… Я не подозревала, что так быстро сдамся. А утром граф подарил мне бриллиантовый гарнитур в знак того, что очень мною доволен. Я решила, что такова участь всех жен, и смирилась со своей новой жизнью. Через некоторое время мне уже не приходилось особо напрягаться, чтобы изобразить восторг, — это вошло в привычку. Я научилась делать вид, что млею от его прикосновений, что обожаю ложиться с ним в постель.

Она скривилась.

— И что не слышу о его любовных похождениях. В конце концов, они мне были только на руку, не приходилось терпеть его приставания. Единственное, на что я надеялась так же сильно, как и он, — что забеременею. Мне не повезло. Он несколько раз показывал меня врачам, и все в один голос утверждали, что у меня слишком малоразвитые внутренние органы, чтобы я смогла зачать и выносить ребенка.

— Сожалею, — сказал Теодор, и на самом деле сочувствовал ей.

— Я полагала когда-то, что богатый мужчина не может быть плохим и порочным, а бедный обязательно будет обладать всеми немыслимыми отрицательными качествами. Я глубоко ошибалась.

После недолгого молчания она взглянула на Теодора. Теперь он вовсе не выглядел рассерженным, только задумался о чем-то.

— А ты… жалеешь, что я не смогу принести тебе наследника?

— Да, — пожал плечом Теодор. — Только ведь все равно ничего не смогу с этим сделать.

— Мне очень жаль, — сказала Эмма.

— Полагаю, можно любить и племянников. Если, конечно, Джонас женится. А если так и не женится, то узаконить кого-нибудь из его незаконных отпрысков. Я знаю по крайней мере двоих во Франции, правда, обе — девочки, и одна уже удочерена. Ее мать вышла замуж. Вторую я пытался забрать из Франции, но ее мать отказалась уезжать, там она владеет трактиром. Девочка — ее единственный ребенок, и она души в ней не чает.

— А у тебя есть дети?

Теодор с грустью улыбнулся, не вполне уверенный, стоит ли откровенничать.

— Кроме тебя, в моей жизни была еще одна вдова, но та ужасно радовалась своему бесплодию. Она гворила, что у неее нет материнского инстинкта.

— Жаль, — разочарованно сказала Эмма. — Я бы не отказалась воспитывать твоего ребенка.

Теодор пристально взглянул на нее и медленно улыбнулся.

— Не ожидал.

— Я бы не отказалась и от внебрачного ребенка моего первого мужа, но у него тоже не было детей.

— Так может, это он бесплоден, а не ты?

— У меня были любовники и помимо моего мужа, Теодор.

— Так значит, ты заводила любовников из желания забеременеть? — сочувственно спросил он. Эмма поняла: ответь она сейчас «да» — и он поверит, и простит все, что угодно. Но тогда она снова соврет.

— Нет, любовников я заводила, потому что не смела никому отказать, я уже говорила тебе.

Она подумала.

— Я вспомнила, как каждый раз ждала… — она смутилась, — дни. Со страхом, что вдруг забеременела. Но каждый раз, как они приходили, была страшно разочарована.