– Почему бы вам не осмотреть дом самим? – наконец предложила Фрэн. – Юэн, ты не против?

Он вздрогнул, словно очнувшись:

– Да-да, конечно.

Их сын Брайан, неуклюжий долговязый подросток, отвечал на вопросы о напитках односложно. Когда родители поднялись наверх, он остался у камина, сжимая банку колы в крупных ладонях и уставившись в пол. Юэн у окна, созерцавший Вороний мыс, будто не замечал его присутствия. Тишина стала невыносимой.

– Наверное, ты мало что помнишь об этом доме? Ты был совсем ребенком, когда вы уехали.

Он поднял прыщавый подбородок.

– Некоторые моменты помню очень хорошо. День, когда пропала Кэт. Это я помню.

Фрэн ждала, когда он продолжит, но он лишь отхлебнул колы, запрокинув голову.

– В памяти остаются мелочи, правда? Например, что ты ел на ужин или во что был одет.

Брайан улыбнулся, и она разглядела в нем задатки будущей привлекательности.

– На мне была футболка «Селтика». Не знаю почему, но я всегда болел за них.

– Это были летние каникулы, да? Вы не учились.

– Всегда ненавидел школу.

– Правда?

Фрэн воздержалась от расспросов, боясь спугнуть его.

– Наверное, из-за Кэт. Она ее терпеть не могла, и мне передалось.

– Почему ей там было так плохо?

Брайан пожал плечами:

– Миссис Генри ее невзлюбила. Родители говорили об этом, когда думали, что я не слышу. Отец хотел перевести ее в другую школу – говорил, что с такой учительницей ничего хорошего не выйдет. Мама боялась попасть в неловкое положение – как объяснить причину перевода? – Он взглянул на Фрэн. – Они не дружили, но были соседями, запросто заходили друг к другу. Понятно, что перевод выглядел бы как обвинение. Почти как сказать: «Мы считаем тебя дерьмовой учительницей». После исчезновения мама винила себя – думала, если бы они перевели Кэт, она была бы жива. Отец говорил, что это глупость – ведь были каникулы, о школе она и не думала.

– Почему миссис Генри ее невзлюбила?

А что, если она так же невзлюбит Кэсси?

– Без понятия. Кэт была непоседой – не могла усидеть на месте, не слушалась. Всегда хотела быть в центре внимания.

– Тебе, наверное, было непросто.

– Да нет. Я-то как раз не любил, когда на меня смотрят. – Он помолчал. – Миссис Генри настаивала, чтобы Кэт показали психологу. Отец бесился – говорил, что с Кэт все в порядке, просто ей быстро становилось скучно. Что учительница не справляется с умным ребенком. – Он снова улыбнулся. – Этого я тоже не должен был слышать.

Фрэн услышала наверху шаги и приглушенные голоса – Брюсы осматривали спальню, где когда-то зачали своих детей. Теперь это была спальня Юэна. Брайан, казалось, закончил, но дом явно пробуждал воспоминания, несмотря на серьезные перемены.

– В тот день Кэт путалась у мамы под ногами. Мама стирала занавески – стояла на стуле, снимала их. Окно тогда было меньше, но все равно неудобно. Кэт бегала вокруг, задела стул – мать упала, ткань порвалась. Она закричала, чтобы мы шли играть во двор. – Он замолчал. – Она уже развесила первое белье – полотенца, наволочки. Я до сих пор вижу, как они развеваются на ветру. Странно, как некоторые картинки врезаются в память.

– Как кадры из фильма, – сказала Фрэн, думая о Кэтрин.

– Точно. Как фильм.

– И тогда Кэт убежала?

– Нет, мы еще поиграли. В какую-то ее игру – она всегда командовала. Потом она стала рвать цветы в саду – мамину гордость. Я сказал, что будут неприятности. Она ответила, что это для Мэри и мать не рассердится – велела быть к Мэри доброй.

– Мэри – мать Магнуса? Из Хиллхеда?

– Она была совсем древняя, – сказал Брайан. – Мне казалось, что ей лет сто, – раз Магнус старый, а она его мать. Хотя ему было лет шестьдесят, а ей, наверное, за восемьдесят. Кэт перевязала цветы лентой и побежала в гору. Я спустился к пляжу, где были другие дети. Мать, наверное, решила, что Кэт со мной, позвала нас на чай. – Он замолчал. – Дальше все расплывчато. Только это помню четко.

На голой деревянной лестнице раздались гулкие шаги. Брюсы стояли в дверях, Мораг за ними. Сандра прижимала к глазам платок.

– Пойдем, сынок, – сказал Кеннет. – Нам пора.

Брайан встал, кивнул Фрэн и Юэну, который снова повернулся лицом к остальным, и вышел вслед за родителями. Юэн не проводил их до двери. Фрэн дошла с семьей до машины и решила, что должна извиниться за грубость хозяина.

– Для мистера Росса это страшный удар, – сказала она. – Уверена, вы понимаете.

Когда она вернулась в дом, Юэн уже сидел за кухонным столом. Перед ним лежала зеленая сумка, а на столе – раскрытая тетрадь. Он уставился в нее, дожидаясь, пока Фрэн сядет рядом, затем дрожащей рукой потянулся, чтобы открыть. Фрэн придвинулась ближе, чтобы читать с ним вместе. Сквозь запах кофе от него слегка пахло перегаром.

Первая страница была им уже знакома: «ЛЕД И ПЛАМЯ» – написано словно не буквами, а выточенными изо льда узорами. На следующей странице те же слова, но теперь они были связаны с другими – что-то вроде карты мыслей. От «пламени» тянулись нити к страсти, желанию, безумию, белым ночам, фестивалю Ап-Хелли-Аа, жертвоприношению. «Лед» соединялся с ненавистью, подавлением, страхом, тьмой, холодом, зимой, предрассудками. Линии между словами были жирными, резкими.

– Наверное, ключевые темы фильма, – сказал Юэн.