Супруги де ла Форс провели в Париже уже почти неделю, и каждый день, когда Долорес отправлялась в очередной дом моды, он проводил время с очередной девицей по вызову. По сравнению с расходами Долорес его забавы стоили копейки, а после четырех недель, проведенных с супругой на Ривьере и Лазурном берегу, ему было необходимо расслабиться.

Их врач в Буэнос-Айресе посоветовал Симону свозить жену в длительное путешествие, чтобы помочь ей справиться с депрессией, которая развилась у нее после выкидыша. Тот долго медлил, но в конце концов уступил настояниям доктора и обеспокоенного тестя.

Поездка в самом деле сотворила с Долорес чудо – она вновь заинтересовалась светской жизнью. Долорес посещала все рауты, какие только могла. В этот день она договорилась встретиться в ресторане «Максим» с Зу-Зу Лобос и другими своими знакомыми из Аргентины и вместе пойти на очередной показ мод.

Было уже около четырех. Де ла Форсов пригласили на чай супруги Ганай, и Симону не хотелось опаздывать. Он несколько раз повторил Долорес, что в половине пятого она должна ожидать его у выхода из дома моды.

Когда шофер арендованного лимузина притормозил у здания дома моды Баленсиаги, Долорес в условленном месте не оказалось. Симон взглянул на часы – они показывали четыре часа тридцать одну минуту. Опустив стекло, он крикнул, обращаясь к швейцару в униформе:

– Что, мадам де ла Форс ждет меня внутри? Попросите ее немедленно выйти сюда!

Швейцар поклонился и дотронулся до своей фуражки.

– Извините, месье, но в фойе никого нет.

– Тогда пойдите наверх и скажите, чтобы она вышла, черт побери!

– Прошу простить, месье, но у нас строгие инструкции от месье Баленсиаги ни в коем случае не мешать во время показа. Я уверен, мадам с минуты на минуту будет здесь.

Симон не ожидал отказа от какого-то швейцара, одетого словно опереточный персонаж. Гнев магната плеснул через край. Сжав зубами кончик сигары, он выскочил из машины и, оттолкнув швейцара, влетел в святая святых великого кутюрье словно разъяренный бык. Подбежав к лифту, отпихнул в сторону какую-то весьма импозантную даму.

– Вези меня наверх, придурок! – рявкнул он лифтеру.

Выскочив из роскошной кабины на втором этаже, де ла Форс лицом к лицу столкнулся с безукоризненно элегантной дамой – директором салона, главной обязанностью которой было мгновенно и точно определять настроение, в котором находился клиент. Она поняла, что оказавшийся перед ней человек представляет собой серьезную проблему.

– Могу я чем-нибудь помочь вам, месье? – осведомилась она, перебирая наманикюренными пальцами жемчужины своего колье.

Симон оттолкнул женщину с такой силой, что она пролетела через всю комнату и упала на один из диванов эпохи Людовика XV. Сам же де ла Форс устремился к роскошным двойным белым дверям, украшенным позолотой.

Дверями Симон ошибся. В зал, где проходили показы, вели три двери, однако выбранная им центральная обычно была заперта, поскольку подиум заканчивался прямо перед ней. Клиентов пускали в зал через боковые входы. Однако взбешенному Симону было не до таких тонкостей. Нажав на ручку и почувствовав, что она не поддается, он без колебаний разбежался и изо всех сил ударил в дверь ногой.

Створки распахнулись, в напитанный запахом дорогих духов воздух полетели щепки. Под изумленный ропот публики Симон ворвался в помещение. Глаза его сверкали бешенством, галстук сбился на сторону. Лицо Долорес стало пунцовым. Сидевшая рядом с ней Зу-Зу Лобос стиснула руку подруги в знак сочувствия.

Долорес знала, что сейчас последует: поток самых грязных испанских ругательств, выкрикиваемых во всю силу легких. Ей оставалось надеяться только на то, что никто здесь не понимает по-испански.

Однако Симон, вопреки ее ожиданиям, не произнес ни слова. Всего в ярде от себя он увидел на подиуме женщину невероятной красоты, живое олицетворение совершенства. Ничего подобного ему не приходилось видеть никогда, более того – он даже представить себе не мог, что такая красота может существовать на свете. Из белого облачка перьев выступали прекрасные обнаженные плечи. Он молча смотрел на видение. Женщина также смотрела на него. В ее медового цвета глазах мелькнула веселая искорка, но лицо оставалось бесстрастным.