– Господи! Лучше ты расскажи, как ехал. Ведь дожди! Чудо истинное появление твое!

– Я ехал, ибо меня вели дела. Везу важные вести малик-ат-туджару Махмуду Гавану. Но что я? Вот как ты из Руси сюда добрался?! Я слышал, у вас дикари живут...

– Да вот добрался на свою голову. Тоже всякого наслушался. А пока, гляжу, товара на Русь нету. Золото и у вас на земле не валяется, а остальное дешевле в Персии купить.

– Ну, ну!
– возразил Мухаммед.
– Ты еще не дошел до сердца Индии. Ты еще изменишь свое мнение.

– Да стоит ли идти? Здесь и то чуть не пропал.

– Ничего, ничего. Все уладим. Рассказывай же про Русь. Говорят, у вас много мехов.

– Есть.

– Какие?

– Да какие хочешь. Соболь, горностай...

– И почем?

– Соболишек за топоры берем.

– Как это - за топоры?

– А сколько шкурок в отверстие для топорища пролезет, столько охотники и отдают за топор.

– Сказка!

– Нет, правда.

– Это же... это же... Да ты знаешь, сколько дают за одну шкурку соболя у нас?

– Нет. Десяток золотых, два?

– Три, четыре тысячи, - почти прошептал Мухаммед.
– Слышишь, Юсуф? Четыре тысячи! Ведь это, выходит, если привезти сотню шкурок... Аллах с тобой! Не может быть, чтоб у вас так дешево соболь шел!

– Ну, чего... У нас любой добрый купец шубу на соболях носит.

Мухаммед забыл о трапезе, схватился за чалму:

– Простой купец! Да у нас только султан может позволить себе такую безумную роскошь!.. А горностай? Дорог?

– Раза в три дешевле.

Мухаммед почти стонал:

– И ты не привез мехов!

– Вез, да пограбили меня.

– Ах, нечестивцы, разбойники, ублюдки!

Никитин усмехнулся:

– Меня ведь мусульмане пограбили.

– А, все равно!
– с отчаянием махнул рукой хазиначи.

– Зато у нас камней нет, - сообщил Никитин.

– Ну, а дороги? На соболей считай!

– Да ведь трудно счесть... А так, за один хороший камень - за алмаз шкурок двести дадут.

Хазиначи Мухаммед больше не мог усидеть. Он вскочил, заходил по каморе.

– Асат-хан хороший воин, но он глуп!
– сердито кидал он на ходу.
– Это рубака, а не правитель! Да, не правитель. Суётся, куда не следует...

– Сегодня мой срок!
– напомнил Афанасий.

Мухаммед, не видя, посмотрел на Никитина, потом сообразил, о чем идет речь.

– Сиди здесь, - сказал он.
– Я сейчас же еду к Асат-хану. Не посмеет он теснить тебя. Эй вы, Хасан, Гафур, коня!.. Не посмеет!.. Я малик-ат-туджаром ему грозить буду! Султаном! Я...

Хазиначи Мухаммед, разгоряченный, разволновавшийся, уехал.

Афанасий вышел во двор посмотреть вслед. Воин у ворот неуверенно переступил с ноги на ногу, приложил руку к груди, поклонился. Хозяин подворья зацвел улыбкой.

Хасан в каморе убирал остатки трапезы.

– Не надо!
– остановил его Никитин.
– Давай есть будем. Музаффара кликни.

Хасан согнул спину:

– Музаффар ушел, ходжа.

– Куда?

– Пошел в крепость, в войско наниматься.

– Так... Ну, вдвоем поедим.

Но Хасан все стоял у двери.

– Ты что?
– спросил Никитин.

– Посмею ли я, ходжа, сесть рядом с тобой? Хазиначи...

Никитин встал, взял раба за руку, подвел к ковру, заставил сесть.

– Хазиначи из головы выкинь!
– сердито сказал он.
– Вместе горе с тобой делили, вместе и радость надо делить.

Хазиначи Мухаммед вернулся после полудня. За ним вел в поводу коня тот самый стражник, что приходил брать Никитина.

Передавая коня, стражник приложил руку к груди:

– Да не прогневается на меня ходжа. Я лишь выполнял волю хана.

Хазиначи Мухаммед довольно поглаживал бороду, щурил припухлые веки.

– Оказывается, ты немало нагрешил!
– сказал хазиначи.
– Хусейна побил, за индуса заступился, опиум вез, да и самого Асат-хана обидел! Хо-хо-хо!

– Хусейна не бил, опиум не вез, - это все враки. А индуса убить не дал, правда.

– Индусы не люди!
– наставительно произнес хазиначи.
– Захочет мусульманин плюнуть кафиру в рот, тот сам обязан рот раскрыть. Запомни эту истину, если не хочешь попасть впросак. Мы здесь господа, а они - твари, ничтожество, грязные свиньи, идолопоклонники. Ну хорошо. Ты новичок, первую ошибку можно простить. Но как ты осмелился самого Асат-хана опозорить?!