Выглядывая в оконце приказа и замечая рыжую бороду Лисицы, Пафнутий в тоске думал:

"Хоть бы ты провалился, черт рыжий!"

Иногда его разбирало смешное, беспомощное любопытство: "Что он жрет? Ведь должен он что-нибудь жрать? Не воздухом же сыт, проклятый!" Пафнутий за это любопытство серчал на себя, но мало-помалу досада на собственное трудное положение перешла у него в злобу на виновника всех бед - на Лисицу. И чего притащился в Тверь? Сидел бы у монастыря половинником или еще как... А тут за него страдай! Накося! Не будет того! Сиди, сиди, голубок! Жди!

Федор ждал. От плохой, скудной пищи, от тревог он спал в теле. Щеки его под густой бородой ввалились, сермяга на плечах обвисала, глаза ушли глубоко в синеватые глазницы, взгляд их становился все беспокойнее.

Тревожно думалось о матери, об Анисье и Ванятке. Как-то они там, в доме тестя? Тоска по жене делалась порой невыносимой: взял бы, кажется, да и ушел из Твери хоть на денек... Но, может быть, в этот-то денек и решится судьба и Федора и всех однодеревенцев? Нет, нельзя уходить!

Однажды, когда Федор, вернувшись из города, уже поснедал и растянулся у себя за печкой, в дверь стукнули и вошел незнакомый Федору высокий старик в богатом кафтане.

По тому, как засуетилась Марья, Федор догадался, что гость не простой. Услышав же его имя, смекнул: Кашин, тот самый...

Истово помолясь, Кашин прошел в горницу, уселся. Слышно было, как скрипнула лавка. Потом раздался старческий голос:

– Не было вестей-то?

– Не было, батюшка. С самого Нижнего не слыхать. Ты не знаешь ли чего?

– Слух был - под Казанью прошли.

– Свободно, батюшка?

– Свободно.

– Ну, слава те, господи! Каково-то им, сердешным?

– Ништо. Ныне, думаю, уже в Сарае. Доехали.

– Господи, господи! Дай ты им удачи! Твои-то здоровы, батюшка?

– Что им сделается? Как сама-то?

– Живу, живу, грех бога гневить...

Федор, которому любопытно стало поглядеть на Кашина, вышел из-за печки, подошел к кадушке, загремел ковшом.

– Кто у тебя там ходит?
– спросил Кашин.

– А мужик, что от Афони-то пришел.

– А!.. Все ждет? Хе-хе-хе! Княжий-то суд долог!

– Долог, долог...

Кашин поднялся.

– Ну, ин ладно. Так, по пути зашел. Услышишь что - сразу ко мне.

– Как же, батюшка... Да постой, посвечу. Темно уж.

Марья с лучиной вышла в переднюю избу. Федор увидел длиннобородое, сухое, в морщинах лицо, круто изломленную серую бровь, огромный, повернутый к нему глаз.

Кашин остановился. Рука по привычке потянулась к бороде.

С первого взгляда на Лисицу встало в памяти Василия другое, до боли дорогое лицо.

– Постой!
– сказал он Марье.
– Это... он? Тот мужик?

– Тот, батюшка.

Кашин шагнул к Федору.

С трудом заставил себя говорить спокойно. Ответы Федора оглушали. Кашин не ошибся. Он был сын той самой певуньи Марфы, которую хотел и не смог забыть Василий. Стало быть, она жива...

Всю жизнь лежала на кашинском сердце вина перед Марфой. Были у Василия вины тяжелей и страшнее, но те он старался забыть, а эту помнил. Помнил, потому что и себя считал несчастливым.

– Ну, прощевай, Федор... Авось найдешь управу на монастырь.

Через день Марья удивленно окликнула Федора, завернувшего в дом среди дня:

– Слышь-ка... Велел Кашин тебе, коли работа нужна, к нему зайти. Говорил, не обидит. И что с ним деется - не пойму! Когда это Василий о людях помнить выучился?

Настал и такой день, когда Федор пришел за работой во двор Кашина.

Василий сам вышел к нему, велел накормить, потом послал вместе с конюхом пилить дрова.

Так повторялось несколько раз. Платил Кашин щедро, разговаривал ласково. Федору купец понравился.

– А хорош у вас хозяин!
– сказал как-то Федор конюху.

– Хорош. Бог смерти не дает!
– зло ответил конюх.
– Не знаю, чего он с тобой так... Гляди! Кашин даром ласков не будет.

Федор засмеялся:

– Ну, с меня взять нечего!

Шел октябрь, месяц дождей, резких холодных ветров и неожиданно выпадающих тихих, теплых дней, когда от земли пахнет по-весеннему, а какой-нибудь желтый березовый листок, совсем уж было оторвавшийся, от зари до зари висит, не шелохнется.