— Голову отрезали твоему докладывающему, — сказал я, — у меня под ногами валяется.

— Вот как? — без малейшего интереса скрипнул голос. — Печально. Ну, он сам напрашивался последнее время. Так я тебя жду. И знаешь, я пока повременю отдавать команду о переводе суммы. Мало ли, э-э... что. Возвращайся с богом, у меня и получишь наличными, сразу. Сразу, э-э... как только. Ну, до встречи... — И очень сердечно: — Родной! Асталависта, Навигатор.

Я с силой пульнул ни в чем не повинный телефон в дальнюю стену и, уже пока он летел, успел пожалеть о своем поступке. Ведь я мог сделать звонок, и черт, в конце концов, в том, что его наверняка бы засекли и прослушали... Ну да что уж.

Припал я вновь к первой попавшейся — и, кстати, последней — бутылке. Пил и плакал. Плакал и пил.

— Я не расслышала последнее слово, — очень спокойно сказала девушка Оксана, и голос ее снова был мертвым, как когда ее дом сгорел у нее на глазах, — аста?..

— А! — махнул я рукой между глотками, — это он вроде тебя, тоже насмотрелся... У нас теперь, девочка, одна надежда — что Навигатор все-таки на этом свете еще кому-то нужен. А нет так нет, и зарывать не надо, рядом положат, за боевые заслуги...

Я слегка опять лукавил, конечно. Мне была очень интересна реакция девушки Оксаны.

— «Я как только выпил, — прочитал ей на память из моего катехизиса, — почувствовал, что пьянею сверх всякой меры... И все были в лоскут пьяны, и все мололи одно и то же: карательные отряды, война с Норвегией...»

Я не рассчитывал, что она поймет. Я и сам почти не понимал, где я и что будет со мной.

Тут, словно в подтверждение окончательного абсурда происходящего, наверху застреляли и заорали как-то совсем оголтело. Но Навигатора это уже не касалось. Оставалась лишь маленькая неясность с девушкой Оксаной...

— Ты не бойся, — с трудом ворочая языком, промычал я, — нас не оставят. Щас нас отсюда...

Что-то мне нехорошо. Долгожданная отключка подкрадывается, не иначе. И то — сколько дряни во мне всякой налито да проглочено...

— Значит, вот вы как теперь играете, — проговорила девушка Оксана, — стреляете и сжигаете запросто. Игралка-стрелялка. С живыми людьми.

— Ну! — с воодушевлением почти вскричал я. Последний мой всплеск перед тьмой, перед чернилами. Уж я себя знаю... Сейчас высказываться начну...

И пошел я крыть, пошел резать правду-матку:

— С людьми-и?! Да вы разве люди?! Протоплазма! На что вы еще годитесь? Обопьетесь, обкуритесь, обколетесь» зафачитесь — и все равно сдохнете! В собственном дерьме! Соседей у нее сожгли, подумаешь, братика забрал. Один братик сидит, один в нетях, один Поречаны ваши сраные держит... держал. У-у, семейка! Сама-то во сколько промышлять начала? В тринадцать? Вас не держать надо, а с землей сравнять. Пер-р-регной. Когда только попередохнете в процессе естественного отбора... но хрен вы передохнете. Вот по вам с реалити-шоу и пройтись! Сам бог велел! В режиме он-лайн. На пари. Знаешь, на сколько? Нули замучаешься считать. А я ведь больше всех рискую! Скажешь, нет? Скажешь? Ты не молчи, не молчи. То разговорчивая какая, а то... Да не бойся, говорю тебе, нас вытащат. Слышишь, там уже закончилось? Слышишь? Я пока полежу чуть-чуть... посплю... устал... А они придут, они друзья... даже если очень страшно с ними...

А вот как в склеп ворвались люди в камуфле — этого я уже не видел.

Глава 20

Трали-вали

«...я вам верю, как родному, но скажите: свобода так и остается призраком на этом континенте скорби?» — «Да, — сказал я, — и они так к этому привыкли, что почти не замечают». Вен. Ерофеев «Москва — Петушки»

Иглы, от которых отходили тонкие трубочки, прикреплялись к сгибам моих локтей с внутренней стороны аккуратными полосками розового пластыря. Некоторое время я смотрел на них.

Я был распят на операционном столе внутри машинного кунга, оборудованного под полевой госпиталь. Причем высшего элит-класса. Тут оборудования на миллион.

— Лежите спокойно, — сказал врач, глядя мимо моей головы. — Что там у него?

Врач был новый, незнакомый, но действовал мягко и уверенно, боли от толстых игл в венах я совершенно не ощущал.

— Кошмар, — отвечал ему голос сестрички откуда-то сзади. А вот этот голосок я, кажется, узнал. То ли Жанна, то ли Оля. Между прочим, очень даже ничего себе.

Мягкие пальцы врача оттянули мне веки.

— М-да...

— Как насчет гемоглобина, доктор? — Губы мне повиновались, а вот голос подкачал.

— Помолчите.

— Что? Неужто обнаружили хоть один эритроцит? Спорим — полудохленький какой-то...

— Помолчите, — повторил врач и занялся присосками у меня на груди. От присосок шли не трубки, а провода к кардиографу; экран от меня, по обыкновению, отвернули.

— Как будто я чего-нибудь понимаю, — просипел я.

— Что?

— Ничего. Дрянь мне эту выньте из носа.