— Не может быть, — простонал Золотовский.

— Может, — огрызнулся Санька. — Ты в одной из комнат за белой дверью с Венеркой развлекался. Слишком уж громко она стонет. Я когда мимо шел, услышал. Ей бы не в певички идти, а в артистки…

— Стер-р-рвец!

— Я тут, Станислав Петрович, вспомнил про телефонный жетон, — обернулся Санька к Тимакову. — У меня ж он всего один был…

— Ничего. Хватило и одного. Хотя, если честно, брать банду я намеревался через пару суток. Хотел посмотреть на реакцию Клыкина…

— Клы-ык? — удивленно прохрипел Золотовский. — И он против меня?

От его выставочной прически не осталось и следа. Крашеные волосы разметались по лысине, уже не в силах ее замаскировать, а мешки на подглазьях набухли до размера крупной сливы. Да они и были синими, будто слива сорта ренклод.

— С-сучара Клык! Подсунул гаденыша и сам…

— Мне дал письмо Косой, — напомнил Санька.

— Косой — пешка, — с видом знатока пояснил Сотемский.

Он последним из всех присутствующих видел Косого и Клыка и от этого ощущал себя носителем самой главной истины.

— Идею отмывания наркоденег через шоу-группу раскрутили Клык и Серебровский, он же — его бывший сокамерник Сребрянский.

Павлу опять захотелось провалиться под пол. Доверившись районному ЗАГСу, где был зарегистрирован три года назад брак Серебровского, он не стал копать глубже. А если б копнул, то где-нибудь в архивах Душанбе, бывшей столицы бывшей союзной республики, отыскал бы запись о том, что Сребрянский сменил фамилию на Серебровский. Границы новых стран СНГ спасли многих преступников и чуть не спасли Серебровского.

— Золотовский, он же — Марута Федор Федорович, был взят в дело сразу, — продолжил ликбез Сотемский. — Но на правах чернорабочего…

— Вре-о-ошь, — прохрипел от стены Золотовский и, звякнув наручниками, отер тыльной стороной ладони пот со лба.

Санька с удивлением посмотрел на его лоб. В офисе было довольно свежо. Кондиционер, который не выключали даже на ночь, упрямо гнал и гнал вовнутрь комнаты свежий, со льдинкой, воздух.

Остро блеснувшие печатки на пальцах Золотовского уплыли вниз, к животу. Бородавка на его массивном подбородке подер-галась-подергалась, но все-таки разрешила губам произнести то, что так тревожило бывшего продюсера:

— Я не был чернорабочим. Я не был пешкой. Это ложь. Я…

— Ну, может, и не чернорабочего, но самую грязную работу, в том числе транспортировку наркотиков и бухучет по отмыву денег, вел он. А Косой вообще в дела не лез. Ему хватало помощи брата. Хотя она была довольно мнимой…

— Не ври. Я помогал ему. Я…

— Только сменой зоны строгого режима на общак.

— Это уже много.

— Не знаю. Может быть.

Грохоча стальными каблучищами по узорчатому паркету, в кабинет вошел коренастый омоновец с маской на лице, сквозь щель изучил всех стоящих, сидящих и лежащих и безразличным голосом доложил, обращаясь к Тимакову:

— Товарищ подполковник, поступил доклад: Серебровский и Кошелев взяты на квартирах!

АПЛОДИСМЕНТЫ, АПЛОДИСМЕНТЫ…

Служебные кабинеты — самые скучные помещения на Земле. От вида канцелярских столов, угрюмых сейфов и запыленных компьютеров зевота тут же тянет скулы, а глаза сами собой вскидываются на часы. Если на них уже горит «09:01» или «10:01», значит, рабочий день стал на целую минуту короче. И на душе чуть легче.

У Саньки на руке часы уже показывали «09:02». Но он не подумал о минутах. До этого у него рабочий день состоял из круглых суток, и он утратил ощущение жадности к теряемым на работе часам жизни.

— А Пашка где? — пожав руку, спросил он Сотемского.

— Пошел зуб рвать.

— Бедняга. Его пора по телевизору показывать детям. Чтоб меньше сладкого ели.

— А он его и в детстве не ел.

— Тогда не надо показывать.

— Шеф не может понять, откуда у этого вшивого ди-джея Кошелева служебный номер телефона Пашки. Ты как думаешь?

— Служебный? — удивился Санька. — А что, его так сложно добыть?

— Добыть-то все можно. Даже атомную бомбу. Не ясно только, зачем?

— Кошелев мог взять его у Кравцовой, — предположил Санька. — Я так понял из разговора шефа, что они с Лосем приходили к ней на Тушинский рынок.

— Гениальная идея! — подпрыгнул на стуле Сотемский. — Так ее и зафиксируем в тексте!

— Фиксируй!

Подойдя к стене, увешанной фотографиями, Санька достал из кармана красный пластиковый шестиугольник и вставил его в мозаику. Цветок на ней стал намного лучше. С его лепестка будто бы стерли грязь.

— Хорошие девчонки у нас в детдоме были, — вздохнув, произнес он. — Вот брал как талисман — и все прошло нормально.