— Везучие, значит, девки. Замуж все вышли?

— Нет, не все.

— Еще выйдут. Слушай, а чего ты вечно свой интернат детдомом зовешь? Разве это одно и то же?

— По привычке. Он сначала, когда я в него попал, детдомом назывался. Потом стал интернатом. А сейчас вообще круто называется— учебно-воспитательный комбинат. Может, со временем еще как-нибудь переименуют…

— М-м-да. Представиться: «Я из комбината»… Не звучит. Детдом — это уже иначе…

Подровняв ударами по плахе стола стопочку белой бумаги, Сотемский аккуратно положил ее перед собой, щелкнул шариковой ручкой и с интонациями телевизионного диктора, читающего сообщение ИТАР-ТАСС, объявил:

— Сотемский. Собрание сочинений. Том сто пятнадцатый. Отчет о командировке по местам боевой и трудовой славы граждан Клыка, Косого и прочих…

— Значит, они меня проверяли? — повернувшись от мозаики, спросил Санька.

— Как положено. Седой в Прокопьевск заезжал. В детский дом, где Грузевич жил до колонии.

— Обошлось?

— Как видишь. Мы твое фото в виньетку впечатали.

— Какую виньетку?

— Ты что, в своем комбинате… ну, детдоме по выпуску не фотографировался?

— Да, снимались.

— Портретами? В виньетках?

— Нет. Мы сразу всем классом, на общий снимок. Скамейки ярусами поставили.

— А у них — портретами. После восьмого класса. Мы твое лицо под фамилию Грузевича и впечатали. Классная дама после моего инструктажа все сделала как надо. Когда седой пришел, она сначала поупиралась, а потом этот снимок показала. Седой и оттаял.

— Значит, это он был, — вспомнил отражение мрачного лица в стекле часов Санька. — Седой…

— Где был?

— Через потайную дверь из комнаты в кабинет на меня смотрел. Запоминал.

— Какую дверь?

— Это я так. Бредить начал… А в Анжеро-Судженск не заезжал? Это рядом…

— Ничего себе рядом! Считай двести пятьдесят километров!.. А что, надо было заехать?

— Да нет. Это я так. Родной город все-таки. Почти все из нашего детдома там остались. Один я в училище на милиционера уехал учиться…

— В колонии ваших, небось, немало по выпуску из детдома село?

— У нас в классе почти все — девчонки. Три пацана только… Двое — сели. А я вот — тут. По другую сторону фронта…

Со стены Санькин затылок сверлили совсем взрослыми, грустными глазами девчонки и мальчишки выпускного класса анжеро-судженского детдома. Оборачиваться не хотелось. Среди тех, кто скрестился бы взглядами с Санькой, были и те двое, что теперь сидели за грабежи…

— Может, ты бы на компьютере набрал? — посоветовал он Сотемскому.

— Нету привычки. Мысли путаются. А на бумагу — то, что надо… Кстати, хорошо, что ты про рюкзак и седого сообщил. Без него картина б неполная вышла. Ты ж помнишь, шеф сначала Золотовского главным в группировке считал. Потом, когда от тебя первые сведения пошли, — Серебровского. И только потом мы доехали, что главный — Клык.

— Неужели они решились больше миллиарда наличманом перевезти? Да еще поездом! Ты видел этот рюкзак?

— Спрашиваешь! Не только видел, но и нюхал. Вместе с Героем. Да только рюкзак уже сигаретами пах, а не «баксами»…

— Ты же сам говорил, миллиард рублей. При чем здесь «баксы»?

— Это общая сумма. А в партии в основном стольники были. «Зелень». «Общаковские»…

— Да-а, теперь Клыку не позавидуешь.

— Я сказал начальнику колонии, чтоб за ним во все глаза следили. Пришить могут в любую секунду.

А Санька почему-то вспомнил, как они вдвоем с Тимаковым сидели в холодном кабинете другого начальника колонии, не исправительно-, а воспитательно-трудовой, для малолеток. Вспомнил, как негнущиеся пальцы не хотели листать дела воспитанников, и как Тимаков, развернув очередную серую папку, перечеркнутую от угла к углу красной чертой, удивленно произнес:

— Смотри-ка — похож! А, Башлыков, похож на тебя?

Санька без желания изучил лихое лицо на фотографии и не согласился:

— Совсем не похож.

— Орел? — спросил Тимаков начальника колонии, и тот, плотнее сдвинув на груди накинутую на плечи полковничью шинель, со знанием дела пояснил:

— Перевоспитанию не поддается. Если б не демократия с ее новыми законами, я б уже давно его на взросляк выкинул. Ему ведь восемнадцать уже исполнилось…

— Сильно бузит?

— Да он сейчас за отказ от несения наряда по кухне сидит в одиночке!

— Родители есть?

— Не помню, — покраснел полковник.

Хорошо ориентирующийся в «Делах» Тимаков быстро отыскал справку-характеристику на парня.