— Я создаю новую группу! — оглушил криком Андрей.

— Что?

— Ну, не то чтобы создаю, а как бы возрождаю. Уже без… без Роберта, — еле назвал он его. — Название старое — «Мышьяк». Директор — я. В группе — Виталик, Игорек, я и…

— А где ты соло-гитару найдешь? — не вставил ожидаемое «я» в паузу Санька.

— Это мои проблемы.

— Кстати, о Роберте. Ты знал, что у него такая же куртка, из коричневого крэка?

— Я же тебе как-то говорил, что мы втроем их покупали. Игорек свою действительно продал, а Роберт… Куртка исчезла после гибели Вовки. Продавать он ее не хотел. Или боялся. Оставил у Кошелева. Но еще раз одел. Когда ту женщину сбивали…

— Зачем?

— Они уже знали, что убийцу ищут по коричневой куртке…

— По двум курткам. Коричневой и черной вареной…

— Ерунда это все. Раз в меня вцепились, «сообщник» вам уже был не нужен. Если б я не сбежал…

— Мог бы и не драпать. Я и без того на Роберта и Кошелева вышел.

Трубка озадаченно помолчала. Трубка не верила. А верить нужно было. Уже почти не осталось тех, кто был достоин этого чувства.

— Без брехни? — откуда-то издалека, будто бы из глубин своей души спросил Андрей. — Честно, верил, что не я?

— Да ну тебя!.. Слушай, мне работать надо. Бумаг — куча! Ты чего звонишь-то?

— Как чего?! — опешил Андрей. — Я же тебе русским языком объяснил, я создаю группу! Пойдешь солистом?

— Нет! — раздраженно крикнул Санька в трубку. — Я устал от шоу-менов, клипмейкеров, раскруток! Я не буду петь! Надоело!

— Ну, извини, — подавленно ответил Андрей, и вместо его голоса трубка запульсировала гудками.

Точно в такт санькиному сердцу. Наверное, трубка сочувствовала ему. Но он все равно положил ее на рычажки.

— Лысый звонил? — не поднимая головы, спросил Сотемский. — Пашке из-за него строгач влепили. Хотя он вроде и не от него сбежал…

На затихающую, слабеющую мелодию «Воробышка» наложились аплодисменты. Видимо, теперь такими звуками по радио старались подчеркнуть успех песни. Музыка исчезала, а хлопки ладоней медленно нарастали. Как раньше писали, переходили в бурную, продолжительную овацию.

— Ударники все немножко с придурью, — добавил Сотемский. — Малько — не исключение.

Было похоже, будто он озвучивает то, что пишет именно в этот момент.

Что-то новое, еще прежде не испытанное, подбросило Саньку со стула. Он кинулся к черному кирпичу радиоприемника, выключил его и с удивлением услышал в ушах продолжающиеся аплодисменты.

И ТИХО ЗАКРЫВАЕТ СЦЕНУ ЗАНАВЕС…

В 12.31 в дверь кабинета Тимакова постучали. Сотемский и Седых никогда этого не делали. Вздохнув, Тимаков убрал со стола в портфель термос с супом, хлеб в целлофановом пакете и ложку, подождал, когда постучат повторно, и только после этого крикнул на дверь:

— Заходи, Башлыков!

— Я на минутку, Станислав Петрович, — показалось смущенное Санькино лицо, потом его серый свитер и только потом он весь целиком.

Еще с конца восьмидесятых, когда почти во всех бедах винили людей в форме, причем любой — что армейской, что пограничников, что милицейской, — эмвэдэшники перестали носить ее на службу. Входили в здание гражданскими, выходили гражданскими. И сейчас, когда уже на форму так не косились на улицах, по-прежнему ее игнорировали. Башлыкова, например, он всего раз видел в погонах старшего лейтенанта. Как раз в тот день, когда ему эти погоны вручили.

Да Тимаков и сам сидел в клетчатом костюме при галстучке. Не подполковник милиции, а клерк в аудиторской фирме.

— Привыкаешь к родным стенам? — спросил он и рукой указал на стул слева от себя.

— Вы извините, что в обеденный перерыв…

— Какой перерыв! Ты же сам знаешь, что он у нас условный. Или уже забыл?

— Нуда… Условный…

— Башлыков, я вот все думал об одной вещи, — откинулся на кресле Тимаков. — Про какой такой троллейбус говорил этот лысый…

— Малько, — быстро назвал бывшего коллегу по группе «Мышьяк» Санька.

— Вот-вот! Малько! Где это ты так садился в троллейбус, что он тебя раскусил?

— Обычный троллейбус, — пожал плечами Санька. — Рейсовый.

— Да ты садись! Садись!

— Спасибо.

Санька примостился на самый краешек стула. Он больше висел в воздухе, чем сидел.

— Вот… Значит, — снизу, как на высоченную гору, продвинул Санька по краю стола бумагу.

Она испуганно легла по левую руку от Тимакова.

— Что это? — подвинул он ее к себе. — Рапорт? О чем?

— Я это…