Рядом с ним на гостевом стульчике упрямо сидел Кравцов. Кожаная куртка нараспашку, расстегнутые три верхние пуговицы рубашки, блестки пота на залысинах. Похоже, для него холод в общем кабинете отдела был жарой.

— Гражданин капитан, — умоляюще сложил руки на груди Кравцов. — Неужели вы мне не скажете фамилии того гада, что мою ласточку?..

Павел вспомнил, каких трудов стоило ему разорвать над собой два сцепившихся потных тела, вспомнил ненависть в глазах Кравцовой, ехидный смех ее муженька, вспомнил свой расколотый зуб, и ему показалось, что ничего этого не происходило на самом деле. Если бы это случилось, то мольбы Кравцова выглядели бы странно. А потом Павел подумал, что не нужно ставить себя на место этого испуганного краснолицего человечка. Все равно у него — другие мозги.

— Очень мало свидетелей, — уже в третий раз за полчаса произнес Павел. — И вообще, я же вас не вызывал. Идите домой, успокойтесь. К тому же следствие по факту гибели гражданки… — он так и не решился назвать ее фамилии. — Ну не мы ведем следствие, понимаете, не мы!

Телефонный звонок принес облегчение.

— Слушаю.

— Зайди срочно, — голосом Тимакова потребовала трубка и тут же заикала гудками.

— Есть, товарищ генерал! — ответил гудкам Павел. — Выезжать на задержание прямо сейчас? Очень опасно?.. Ясно!.. Есть!.. У меня супруг потерпевшей… Извиниться перед ним?.. Есть!

Он положил трубку с видом человека, о котором через полчаса узнает вся страна, и протянул руку в сторону Кравцова:

— Давайте ваш пропуск!

— Значит, вы уходите?

— Но вы же слышали…

— Может, я без вас ознакомлюсь с показаниями свидетелей?

— Давайте пропуск!

Протянутую бумажку он рванул из дрожащих пальцев Кравцова, черкнул по ней какими-то каракулями, пришлепнул их сверху печатью для пакетов и вручил гостю.

— Все, я спешу! Выход сами найдете?

— Да, я помню… По коридору, потом влево, потом лифт… Скажите, она сразу умерла?..

— Сразу, — нехотя ответил Павел.

Папка с делом о наркотиках, внутри которой были и документы по Золотовскому, и материалы следствия о самоубийстве Волобуева, и даже копии с протоколов допросов свидетелей гибели Кравцовой, лежала на его столе.

Папка лежала укором, и он, отвернувшись от надоедливого посетителя, сунул ее в сейф, дважды повернул ключ и только теперь, посмотрев в зеркало, понял, что Кравцов уже вышел из кабинета.

Ключи вечно терялись, и он сунул их в верхний ящик стола, вышел из кабинета и захлопнул за собой дверь. Английский замок услужливо сделал ее запертой. Толчком от себя Павел проверил, закрыта ли дверь, и с удивлением отметил, что Кравцова уже нет в коридоре.

В тот самый момент, когда он подумал об этом, в оставленном им кабинете раздалось покряхтывание. Пухленький Кравцов еле выбрался из-под стола, шлепнулся на стульчик и зашелся в одышке. Сердце, придавленное животом, взбулысивало и никак не хотело работать по-прежнему. Кравцов уже привычно прокашлялся, и сердце, все-таки услышав его просьбу, наконец-то забилось ровно и ритмично. Только боль занозой сидела в его серединке.

Кравцов уже плохо помнил, почему нырнул под стол. Просто следователь так резко схватил со стола папку и так таинственно отвернулся, пряча ее в сейф, что он сразу почувствовал, что именно в этой папке спрятаны все необходимые ему тайны. Стол был канцелярский, двухтумбовый, но со стороны прохода к двери его прикрывала плаха из древесно-стружечной плиты. Кравцов резко сел, обжал коленями живот и по-утиному сделал два шага под крышку стола. Под щелчок сейфового замка он задержал дыхание и закрыл глаза. Ему показалось, что если он вскинет веки, то следователь его сразу найдет. Потом он услышал шипение выдвигаемого ящика стола, звяканье ключей, опять шипение, тяжелый вздох, шаги, и только после хлопка двери разрешил себе открыть глаза.

На правой тумбе белела бирка. «Стол № 121. Ответственный — ст. л-т милиции А. Н. Башлыков».

Мысленно поблагодарив этого неизвестного ему Башлыкова за временно предоставленное убежище, Кравцов выскребся из-под стола и только тогда ощутил сердце.

Во всех углах кабинета висела тишина. Казалось, что у нее есть глаза и она ждет, когда пошевелится Кравцов.

А он, боясь вспугнуть эту чуткую тишину, нашарил в кармане куртки металлический футляр, вывалил из него на ладонь таблетку валидола, сунул ее под язык и только тогда обернулся.

На стене за столом прямоугольниками белели фотографии. С самой большой из них на Кравцова смотрели почти сотней глаз мальчишки в светлых рубашечках. Бабочки на цыплячьих шейках смотрелись смешно и трогательно. Мальчишки были выстроены ярусами, изображая из себя хор, и старательно что-то пели. Фотография передала все, кроме звука, и оттого открывшие рот мальчишки выглядели одновременно зевающими, а вовсе не поющими. Кравцов вскинул глаза чуть выше. Со снимка улыбался парень в форме курсанта. Лицо было симпатичным, но совсем не запоминающимся. Такие лица в прежние годы призывали нас с плакатов не болтать лишнее и вообще быть бдительными. На других фотографиях сидели какие-то парни в одинаковых пиджаках, стояли колонны перед парадом, играл какой-то ансамбль с примитивными электрогитарами. Правее фотографии висела выложенная из детской пластмассовой мозаики картина: красный цветок с зеленым стеблем на синем фоне и подписью «От девочек 11-го «Б». Девочки уже, видимо, давно повыходили замуж и нарожали детей, потому что несколько разноцветных частичек мозаики на картине отсутствовали, олицетворяя исчезающее время.