Санькин больной кулак медленно выплыл из кармана. Пальцы попытались сжаться у бедра, и Санька чуть не вскрикнул. Пальцы не хотели его выручать. Он провел взглядом по двум окнам, перечеркнутым ромбическим рисунком решеток, и с холодком под сердцем увидел, что в кабинет вошли еще трое: Децибел и два мужика в распахнутых на груди серых костюмах. Децибел оставался все в том же черно-траурном, что и на концерте в кинотеатре. Ни чернота, ни подчеркнутая траурность не шли к его сладкому ди-джеевскому лицу. Мужики в серых костюмах были ниже ростом Лося, но Саньке они показались страшнее нескольких Лосей. У телохранителя Золотовского в единственном живом глазу читалась только ненависть. У мужиков по лицам была густо разлита уверенность палача, пришедшего на любимую работу к плахе.

— Сразу оприходуем? — негромко спросил один из них, и только теперь Санька узнал мордоворотов.

Это были охранники из ночного клуба Серебровского.

— Закрыл? — спросил Золотовский Децибела.

— Ага.

— А Роберту позвонил?

— Ага. Щас приедет.

— Ну, а теперь, Андрюша, расскажи, что привело тебя среди ночи в мое скромное жилище? Спать негде? Ты же теперь бомжик? Или я ошибаюсь?

Включенный фонарик висел в руке Малько. Его желтый глаз подслеповато смотрел на незваных гостей. Главным врагом фонарика почему-то ощущались не люди, мрачно стоящие у дальней стены, а свет, льющийся от потолка, от плафона с двумя лампами дневного света. И фонарик, взлетев за плечо Малько, гранатой шмякнул по этим двум лампам. Под громкий хлопок-разрыв и звуки разбивающегося стекла комнату накрыла тьма. Внутри нее раздались быстрые шаги, сопение, тычки, хриплый вскрик, матерная скороговорка, и, когда вспыхнула белым светом настольная лампа, Санька, стоящий все на том же месте, в углу комнаты, увидел лежащего на паркете Андрея. Он пытался свернуться калачиком и упрямо закрывал лицо руками, но мужики Серебровского с не меньшим упрямством били его ногами. Их поочередное хыканье напоминало работу помпы. Лось стоял чуть в стороне и безразлично смотрел на поверженного Малько. Во всей его позе читалось ожидание. Ему не нужен был Андрей. Он ждал своей жертвы. Санька еще раз попытался сжать пальцы. Они все-таки подчинились, но от боли сыпанула испарина на виски.

— Хватит, — тихо приказал Золотовский.

Он уже сидел в своем черном кожаном кресле. В нем он выглядел гораздо спокойнее, чем у двери. Как будто целью его прихода были не ночные гости, а любимое кресло.

— Еще губы разобьете. А мне поговорить с ним хочется… Поднимите его.

Серые костюмы послушно вонзили свои лапищи под мышки Андрею, рывком поставили его на ноги.

Золотовский опоздал. Губы Андрея уже оплыли, враз посинели и, пожевав кровь, выплюнули на паркет два зуба.

Брезгливо поморщившись, Золотовский все-таки спросил Андрея:

— Что ты у меня искал?

— Ты… ты… ты… зверь… Ты… преступник… Ты…

— Твое мнение меня не интересует. Зачем ты залез в офис? Хотел перед ментами отмыться? На меня компромат собирал?

— Ты… ты… убил… Вовку…

— А я думал, ты… Собственно, точно так же, как и милиция. Как видишь, у меня с силовиками одинаковая логика…

— Убил ты… Ты испугался, что Вовка про все твои дела кому надо расскажет…

— Задушить его? — заботливо спросил левый из серых костюмов.

— Еще успеешь… Ты хочешь сказать, что я его лично выкинул в окно?

С усилием толкнув что-то по шее кадыком, будто и не соленую кровавую слюну он глотал, а свой страх, Андрей вскинул голову и выпалил:

— Нет, не лично. Вовку выбросил в окно Роберт и Кошелев, этот пес Серебровского…

Удар под дых сбил ему дыхание и заставил согнуться, но лапы под мышками не дали ему этого сделать. Они рванули его вверх, и Андрей, хватая воздух огромными, ставшими негритянскими, губищами, упрямо договорил:

— А по…потом… Они же вдвоем… на тачке сбили женщину… свидетельницу и подставили ме…меня…

— Ты сам подставился, — не согласился Золотовский. — Может, это мы налепили твои отпечатки по подоконнику Волобуева. А? Мы?

— Ну и что?

— Я знаю, почему ты вернулся тогда в квартиру. Ты хотел помешать их разговору. Но не успел. Если бы не твоя девица… Точно? Ведь ты с ней говорил по телефону-автомату с соседней улицы? Невезуха тебе с ней. То менты у нее на хазе ловят, то ее истерика по телефону помешала. Бабы — они такие. Один вред от них…

Андрей ответил молчанием. Его глаза из сильных вдруг как-то сразу, за секунду, стали сонными и грустными.

— Поэтому ты опоздал. Ты вошел в подъезд, а он как раз выпал из окна. Кстати, он мог и сам выпасть. Он же с утра уже укололся. Он же наркота был. Мои люди только помогли ему быстрее поймать кайф в полете… А потом ты кинулся к диктофону на полке. Точно? Ты же знал, что к Волобуеву придут Роберт и Кошелев, и попросил его записать разговор на пленку. Правильно? А когда ты вошел в квартиру, то ни моих людей, ни Волобуева, ни пленочки уже не было. Ты, наверное, подумал, что они здесь? — кивнул он на сейф. — Ты жестоко ошибся. Я прослушал ее и сжег. Зачем оставлять такие улики? Отпечатки, коричневая куртка, побег— этого хватит, чтобы законопатить тебя на всю катушку в Сибирь. Будешь в художественной самодеятельности зоны играть…

— Так мы его что, отпустим? — грустно спросил самый активный из серых костюмов, левый.

— Я пошутил. Суда не будет. Из Москвы-реки в день по два утопленника вытаскивают. У нас как раз комплект, — повернулся он в кресле к Саньке. — А ты чего молчишь? Чего друзей не выручаешь?

Далекий, приглушенный дверью звонок не дал ему ответить. Хотя он и без того не знал, что отвечать. Санька ждал, а когда ждешь, то вопросы только отвлекают от ожидания.

— Это — Роберт, — кашлянув, красивым голосом сообщил Децибел.