— Ну вот! — удовлетворенно воскликнула Ольга. — Тебе родители купили друга. Причем друга, который в полной твоей власти: хочу — накормлю, а хочу — голодным оставлю, хочу — приласкаю, хочу — накажу.

— А у тебя есть друзья?

— У меня есть бабушка.

— Кто?

Вырвалось. Надо же, вырвалось. Никто в классе не знал, как живет Ольга. Никто, кроме классной руководительницы. И чего раскипятилась? Ольга повернула лицо к Егору. Грустные-грустные глаза у него. Глубокие. Теплые. И красивые. Хм.

— На дорогу смотри, — тихо сказала Ольга. — Не на меня.

— «Мерседес» сзади. Тот же. Я думаю, в нем хозяин бассета. Или друг.

— Ты видел, как я увела барбоса?

— Видел.

— Следил?

Егор промолчал, а Ольга, подняв глаза на зеркальце, увидела над головой Фила знакомую иномарку.

— Тогда зачем ты меня посадил?

— Чтобы убежать. Вместе.

— Тогда гони! — Ольга уперлась ногами в пол.

— Одного не пойму, как он нас вычисляет? — Егор вдавил акселератор и вывернул руль. Ольгу вмяло в сиденье. Машина ухнула с шоссе вниз и вправо, задний бампер чиркнул по верхушке бугорка, и «жигуль» выпрыгнул из пологой ямы на грунтовый проселок, пробуксовал передним колесом, разбрызгивая гравий, скакнул норовисто и помчался, шурша протекторами, между аккуратными частными домиками.

«Мерседес» съезжал с трассы осторожно, медленно переваливаясь с боку на бок, — берег дорогую иностранную машину владелец, Ольга успела это заметить и отметить, круто развернувшись на кресле и уперев подбородок в руки, а руки в спинку, — и взбирался «Мерседес» на пригорок грунтовки медленно, а твердо встав всеми своими толстыми ребристыми шинами на дорогу, начал быстро набирать скорость. Но Егор уже свернул, и еще раз свернул, а газ почти не сбрасывал; тормоза поскрипывали, Ольгу бросало на дверцу, а потом на Егора, так что она ребрами своими чувствовала недетскую надежность и крепость Егоровых плеча и руки, а «Мерседес» пропал за домиками, за деревьями, за изгородями и заборами.

Стемнело. Егор щелкнул клавишей на приборном щитке, и мертвый свет галогенных ламп высветил скачущие навстречу призраки провинциального ландшафта.

Господи! Как здорово родиться в богатой счастливой семье, есть каждый день фрукты и овощи, мясо с рынка и Шоколад, ездить в собственной машине на собственную дачу, одевшись в удобную красивую одежду, и не думать о том, откуда все это берется. Почему кому-то достаток падает с неба, а ей, которая более других (ведь правда! правда!) достойна, приходится изворотливо соображать о хлебе насущном с детских лет, совсем для другого предназначенных. О чем она будет вспоминать в старости? Если, конечно, она когда-нибудь состарится, если доживет, если прорвется, протиснется, пробьется сквозь джунгли современного мира. Доживешь, девочка, как сказала бы бабушка, я тоже была ребенком и думала, что умру молодой или вообще никогда не умру, а если все-таки умру, то непременно молодой и какой-нибудь жутко романтической смертью — весь городок содрогнется, а за ним и вся Россия. Ан нет. Умру на самом деле в старости, больная, морщинистая и некрасивая, и никто знать-то о смерти не будет, кроме тебя, внучка…

«Восьмерка» давно уже летела по асфальту, ровно гудел двигатель, и потому так уютно сиделось, не подбрасывало и не опрокидывало на бок. Но вот Егор резко сбросил газ и нырнул под арку, и в следующее мгновение вся его коренастая фигура, казалось, вдавилась в тормозную педаль. Машина остановилась, едва не ухнув в разрытую канаву.

— Дай-ка мне сюда твою добычу, — проворчал Егор, подтягивая с заднего сиденья к себе на колени молчаливого бассета. Убрав длинные уши с ошейника, Егор ощупал широкий ремень, отстегнул пряжку и увидел зеленый глаз индикатора. — Видишь?

— Что это? — взглянула Ольга.

— Радиомаяк. Передатчик. Поэтому магнитола не работала, помнишь?

— Да.

— И поэтому он у нас все время на хвосте висел.

— А сейчас?

— И сейчас где-то рядом. Бежим!

Егор бросил ошейник на заднее сиденье и выскочил из машины, уложив пса на переднее. Но Ольга схватила несчастного Фила за лапы и подтащила к себе. Перехватила длинное туловище, помогая снизу коленкой.

— Оставь собаку! — зашипел Егор. — Через секунду он будет здесь.

— Еще чего, — пыхтела Ольга, уже обегая канаву. — Столько волнений и приключений и все напрасно? Да?

Они оглянулись. Под арку вползал мощный ровный гул немецкого двигателя вместе с ослепительным светом немецких фар.

Автомобили и собаки

Сегодня с утра он имел возможность наблюдать замечательную картинку, озвученную не менее замечательной беседой. Культура отечественная нынче, как балаболит третья власть с утра до вечера изо всех доступных ей рупоров, кучкуется на периферии, в российской, то бишь, провинции, так как изгнана и выкурена она из столицы и полустолицы (отечественная культура то есть) шоу-порно-игорным бизнесом, колдунами и атаманами разнокалиберных конфессий от религии и скользкими латиноамериканскими сказками. Что ж, может быть, так оно и есть, только вот где эти кучки обретаются в этой самой провинции, Бог весть. А картинка выглядела так: папа и мама среднего возраста, а с ними дитя, широкоплечая и толстоногая девица, которой по лицу можно было дать лет двенадцать, а по здоровым телесам и все тридцать. Трое. Тесно стоят на автобусной остановке, внимают главе семейства. Чем не кучка? А? Папа, однако, соловьем заливался, рассказывал про свое путешествие по родному городу после очередной пьянки, когда мужики кучкуются (еще кучка!) с зачерствевшими остатками хилых обедов и паяют на троих. Потом разбредаются по своим берлогам, спотыкаясь, а иногда и падая. Папа рассказывал увлеченно, чуть рисуясь, не без творческого огонька, и — вот что, собственно, привлекло внимание Ключевского — короткие экспрессивные предложения состояли на две трети из махрового русского (какого же еше?) мата. Нет. Конечно, он, Ключевский, был далеко не пай-мальчик в этом отношении и сам мог завернуть так, что в паху жарко становилось, но — к месту, в соответствующих обстоятельствах, остроумно, наконец, или смешно. Но вот так обыденно, рассказывая историю, которая наверняка повторяется еженедельно, если не чаше, рассказывая не только жене, но и дочери… Причем интерес на грубом и похотливом лице дочери был искренним, а смех в соответствующих местах новеллы у всех троих — естественным. И это было самым противным.

Ладно. Какое тебе до них дело? Приехал доживать в эту дыру и доживай. Пей свой коньяк и жуй жвачку прошедших лет. Хорошо еще, что не в форме. Наверно, пришлось бы вмешаться, что-то сказать. Хотя опять же — что сказать? А главное — зачем?

Вот именно — зачем? Зачем он стоит здесь, перед очередным угнанным «жигуленком», едва не опрокинувшимся в разрытую брошенную канаву, в глубине которой мрачно поблескивали обнаженные трубы. Впрочем, да. Это же его теперь работа, угнанные автомобили и пропавшие псы. Тут и хозяин крутится. Не машины, нет. Пса хозяин, лысеющий мужичок с животиком, снизу обтянутым темными джинсами, сверху модной вельветовой рубашкой. Суетится, бегает вокруг капитана, остроносыми туфлями на скошенных каблуках (ковбой, итиомать) месит дворовую грязь. Ноет, перебирая в руках солидный ошейник: