— Прекрати истерику, Егор. И садись. Поехали, если ты не сосунок.

Отец так и смотрел вперед, руки на руле, темные очки отражают закатный луч солнца, лишь кожа чуть туже натянулась на скулах.

Поехали. Конечно, поехали. Делать ему здесь больше нечего. Она получила то, что хотела. Доллары ей нужны были, не он.

— Мать волновалась, — хмуро бросил отец, оправдываясь. — Надо было сказать, зачем тебе валюта. Очень нужно было мне за тобой ехать.

— За валюту волновалась. Не за меня.

— Не стыдно глупости болтать?

— Не стыдно.

Оба смотрели в окна. Отец — вперед, на дорогу, Егор — вбок, на плывущие мимо дома. Странная, пугающе взрослая тяжесть навалилась.

— За руль сядешь? — предложил отец и впервые за вечер взглянул на Егора. — Теперь до самого дома ни одного поста.

— Нет, — отказался Егор. — Не хочу.

На следующий день в конце рабочего дня Егор заявился к отцу на станцию техобслуживания. Отец был занят, у него в кабинете сидел здоровенный бритый детина, владелец белоснежного «Фольксвагена». Огромный бильярдный шар головы низко завис над столом. Отец лишь кивал в ответ и щурил веки. Егор, звеня в кармане внушительной связкой автомобильных ключей, подобранных давно и тщательно, но без какой-либо определенной цели, пошел бродить по станции. Обогнул шикарного, как накрахмаленного, «немца», приласкав взглядом мягкие обводы корпуса, и устремился к эстакадам. У подножия дальней стояла «восьмерка», а возле «восьмерки» два чумазых слесаря. Один постарше, второй помоложе, и тот, что постарше, ворчал: давай, мол, загоняй на эстакаду машину, осмотрим, да домой пора, мыться пойдем. А второй, помоложе который, не решался, видно, машину загонять, боюсь, отвечает, я за рулем совсем не уверен, мне под машиной привычнее, а за рулем ну его, страшно, не попаду колесами, кувырнусь, расплачивайся потом. Эх ты, говорит тот, что постарше, ладно я, мне лет уж, а ты молодой, автослесарь хороший, а машину водить не можешь, как же так, а? Подтрунивал он, старший, добродушно подтрунивал; ладно, говорит, коли ты такой неумеха, водителей подождем.

Егор наблюдал, перебирая связку ключей в кармане. Просто собирал ключи, давно собирал, как коллекцию, не думал, что на практике применить придется. Но он не сосунок. Он давно уже не сосунок. Он давно уже сам за себя отвечает, он давно уже интересует родителей меньше Алдана. Поел? Поел. Джинсы? Какие джинсы? Ах, джинсы продаются? Хорошие? На тебя? Возьми деньги да купи. Маленький, что ли? Не маленький. Не сосунок. Знаю, где деньги лежат, знаю, как автомобильные замки вскрывать, умею машину водить, «Жигули», во всяком случае, любую модель. Сосунок.

— Давайте я загоню, — шагнул Егор к слесарям.

— Что ты сказал? — уставился на него молодой.

— Машину давайте загоню на эстакаду. Я умею.

— Ну, пацанва. Совсем охамела, — удивленно таращился молодой. — Иди, машины мой, пилот выискался.

— Пусть загонит, — вдруг хитро сощурился старший. — Ему машины мыть незачем. У него папа — наш директор.

— А шлепнется? — сомневался молодой.

— Не шлепнется. Не то поколение. Давай, Егор, газуй.

Егор, не торопясь, с заправской этакой ленцой сел, провернул ключ зажигания, подхватил, слегка газуя, взрывчики двигателя, скользнул равнодушными, казалось бы, глазами по фигурам чумазых слесарей и захлопнул дверь. Волнение — ноль. Или единица, пользуясь школьной системой баллов. Отлично. Небрежно, но точно воткнув первую передачу, Егор мягко выжал сцепление, и, послушный умелым рукам и ногам, автомобиль взлетел на эстакаду и встал там, где нужно.

— Вот так! — удовлетворенно сказал пожилой слесарь и подмигнул молодому. — А ты — страшно…

Отцовская машина стояла на своем обычном месте, у подножия офиса, под кабинетом. Сигнализация не включена, Егор видел. Но брать «девятку» родителя не хотелось, в этом была некая слабость,

Егор отчетливо чувствовал, его слабость, Егора. Трусость, мальчишество, очередная проказа. Нет, он должен был на серьезное решиться. Звонкое Ольгино: «Сосунки!» — до сих пор висело на барабанных перепонках. Обида жгла, и тяжесть, пугающе взрослая, не проходила. Не-ет. Папенькина машина — поступок маменькиного сыночка.

Прошли слесаря, те самые, молодой и пожилой, и Егор слышал, как они обсуждали состояние «восьмерки», которую он загнал на эстакаду. Еще походит, уверял более опытный, ерунда, чуть-чуть штаны пропускают на стыке с глушителем; секут, перебил молодой, надо бы подварить; недолго, сделаем, согласился пожилой, если есть у него чем платить, сделаем, проблем никаких; просто, добавил он, еще вполне можно кататься с полгода, не меньше; ему решать, закончил молодой. Прошли. Нырнули в подъезд здания, в то крыло, где раздевалки и душевые.

Егор развернулся на пятках и отчетливо, на фоне вечернего прозрачного неба, увидел поблескивающую «восьмерку» цвета мокрого асфальта. Рабочая площадка опустела. Был тот самый час, когда механики и слесаря уходят мыться, а водители еще не вышли, чтобы загнать машины, те, что на ходу, в боксы на ночь. Ворота открыты, ночной сторож еще не заступил. Краткое удачное мгновение. Еще несколько секунд, и все изменится. Появится сторож, водитель загонит машины в боксы, и ворота захлопнутся. Ноги Егора сами шагнули — раз, другой, третий шаг оказался длиннее и мягче, четвертый — бегом, а с пятого Егор уже не бежал, он мчался. Взлетел на эстакаду и плюхнулся за руль. Вынул из кармана связку ключей. Вот этот должен подойти. Точно. Вошел как родной. Движок завелся легко и сразу, словно ждал Егора, наскучавшись. Оглянувшись и убедившись, что удачное мгновение еще длится, Егор включил заднюю, скатился, четко и быстро, сделав коленчатое движение, воткнул первую, вывернул руль, и серый, похожий на мышь, автомобиль юрко шмыгнул в ворота. Как мышь.

Девочка

Оказалось все гораздо проще, чем можно было себе представить. Кобелей она усмиряла и покоряла сразу, даже удивительно. Стоило потрепать псу холку да уши, дать понюхать свои маленькие ступни и подол легкого платья, и он готов был следовать за Ольгой на край света. Но Ольга подозревала подспудно, что сучки собачьего племени ей не подвластны. Так должно быть. Это справедливо. Наверно. Краешком сознания Ольга принимала такой расклад безоговорочно, не чувствуя ни малейшей обиды или неудобного дискомфорта. Видимо, ее неотразимое обаяние распространялось на мужскую половину не только человечества, но и великого и древнего семейства псовых. Не удивительно. Почтенностью своего рода собаки лишь немного уступают людям. Что за срок для вселенной в несколько сот тысяч лет? Ерунда. Слишком давно и прочно держится собака рядом с человеком, ест, пьет, спит и развлекается на свой манер, чтобы не поддаться соблазну перенять его привычки — как плохие, так и хорошие. Впрочем, в подтверждение ее мыслей случился вчерашний прокол с белым пуделем. Как оказалось, с пуделихой.