Ольга подошла, как обычно, не колеблясь, к пуделю, привязанному у магазина, куда зашла хозяйка, толстая накрашенная тетка. Протянула ладошку к морде и хотела уже ласково и снисходительно потрепать курчавый белоснежный затылок, как пудель злобно ощерился и пискляво гавкнул. И такая неприязнь горела в его глазах да и во всей напряженной воинственной позе, что Ольга не стала искушать судьбу, отошла обескураженно в сторонку, пытаясь понять, откуда взялась столь безудержная ненависть. А пудель залился, едва переводя дыхание, высоким женским, каким-то сплетничьим лаем. Не лаем даже, а непрерывной цепью нестерпимого воя, в котором тембр лишь менялся, как в той цепи звенья, одно вертикально стоит, второе горизонтально. Вот тут у Ольги и мелькнула мысль, что не иначе как сучка это, кобель так визжать не станет. Тут же тетка толстая выскочила из магазина с авоськой и запричитала отдышливо: «Салли, девочка, что с тобой, любовь моя, кто тебя потревожил, не нервничай так, не надо, ты же у меня умница, на колбаску, родная, скушай…» Салли. Девочка. Понятно. Вот откуда злость и ненависть.

Она убедилась в своих выводах, очень легко уводя вечером того же дня черного терьера, веселого мускулистого кобелька (так и хочется произнести — паренька), который, едва познакомившись с ней, бежал как привязанный рядом и преданно заглядывал в глаза. Сегодня вечером она вернула той-терье-ра (узнала точное название породы из книжки, которую взяла в библиотеке, дабы работать профессионально) хозяину, лысоватому служащему среднего возраста, видимо, одинокому и потому страстно привязанному к своему четвероногому другу. Именно это банальное определение здесь абсолютно к месту. Лысоватый служащий, видимо, не бедный человек, отблагодарил Ольгу щедро. Так что лекарства были куплены, холодильник относительно былых времен забит, и они с бабушкой наконец-то ели свежие фрукты и овощи с рынка.

А собак вокруг было… Раньше Ольга не обращала на них никакого внимания. Теперь же внимательно разглядывала, определяя породу, а следовательно, и уровень материального состояния хозяев. Чистопородные, ухоженные и упитанные псы свидетельствовали, как минимум, о надежном трудоустройстве и семейном, пусть внешнем, но благополучии. Это и была ее добыча. А не тощие костистые шавки совершенно неопределимых пород, намешанных в их крови, как в коктейле, которые, казалось, сами выводили своих грустных и таких же тощих хозяев на прогулки, а не наоборот. Словом, работы было навалом, нынче каждая, уважающая мало-мальски самое себя российская семья считала непременным условием стабильности существования, престижа дома, а то и просто-напросто охраны квартиры наличие чистопородной, а следовательно, очень дорогой собаки, которая, таким образом, становилась полноправным членом семьи, а то и самым любимым. За любимого же всеми взрослыми и особенно детьми члена семьи выкуп, конечно, готовы были платить щедро. Тут Ольга била в десятку. И нравственных угрызений не чувствовала. Уж коли в этом несправедливом и жестоком мире собак кормили парным мясом с рынка, поили витаминами за доллары, мыли в ванных специальными шампунями и стригли их вызванные на дом парикмахеры, то они с бабушкой, брошенные всеми на произвол судьбы, имели полное право не дать себе умереть с голоду и от болезней за счет семейств, у которых фантазии и лишних денег хватало лишь на то, чтобы устроить собакам жизнь гораздо предпочтительнее, чем у нее с бабушкой. И — ша! Хватит рассуждать, надо действовать. Тем более что временами Ольга испытывала обычную ненависть ко всем этим квартирным жирным псам, крадущим остатки человеческой любви, предназначенной создателем определенно не для них, вислоухих нахлебников.

У автомагазина стоял «Мерседес», лоснящийся черный красавец, и у дверцы водителя сидел — не может быть! — бассет. Коротконогий и большеголовый, длинноухий и большеглазый французский бассет, одна из самых модных декоративных пород и, значит, дорогих. Кобель. Сидит, смотрит кроткими глазами. Широкий кожаный ошейник, поводок привязан к ручке дверцы. И хозяин подходящий, вон лайба у него какая, не слабее собаки.

Ольга улыбнулась бассету, и он немедленно встал на свои короткие крепкие лапы. Поднял удивительные на огромной морде выразительные глаза и стал смотреть, не отрываясь, ей в лицо. В глазах собачьих Ольга с удовлетворением высмотрела восхищение и почти подобострастие. Такие же глаза очень часто бывали у мужчин, когда им удавалось хоть на секунду встретиться взглядами с Ольгой. Готов. Где же хозяин? В магазине? Надо подождать. Бассеты весьма умны, обладают великолепным нюхом, но коротконоги. Ей с ним быстро не убежать. Голос они подают редко, собаки-философы, собаки-созерцатели, вряд ли бассет будет гавкать, но рисковать Ольга не желает.

А вот и хозяин. Довольно легко подбежал к «мерсу», хотя явно в почтенном возрасте. Но в новеньких обтягивающих джинсах, вельветовой рубашке и узконосых туфлях на высоких каблуках. Видимо, рост себе добавляет. И вообще, наряд не очень вязался с рыхлой, обвисшей кожей лица, тронутого временем, с огромной, как у бассета, с залысинами головой и с маленькими заплывшими глазками. Тем не менее, пес и хозяин были странно похожи: оба большеголовые, коротконогие и, вероятно, смирные, у обоих обвисшие морды (ха-ха!) и кроткие умные глаза. Правда, у пса размера на три больше, нежели у человека. Совсем особенные отношения у этих двух, грех было не попользоваться. Да и бассет помнил об Ольге, оглядываясь и бросая косые взгляды, полные отчаянной надежды.

Мужчина открыл машину, влез в бардачок, нашарил объемистый бумажник и, держа его в руке, задом выпятился из машины и захлопнул дверцу. Наклонился к бассету, тронул ласково большую голову, прошептал: «Сиди, сиди, Фил. Я скоро», — и все таким же молодящимся упругим шагом-бегом исчез в магазине.

Ольга, не мешкая ни секунды, твердо подошла, на ходу открыла перочинный нож, перерезала одним точным движением поводок, намотала на кисть. Повелительно положила руку на голову пса. Бассет скосил золотистый зрачок и повел носом в сторону голых стройных ног. «Пойдем, Фил, ко мне», — предложила Ольга ровным, не сомневающимся голосом. И, конечно, не ошиблась.

Сердце колотилось заметно быстрее, до тех пор пока они не скрылись под аркой проходного двора. Ольга не бежала, нет. Хотя очень хотелось, просто невмоготу. Но она сдерживалась из последних сил, вышагивая размеренно и не быстро. Бассет невозмутимо семенил рядом. Спина застыла, как после подлопаточной прививки, в ожидании крика и воя автомобильной сигнализации. Обошлось. Едва скрывшись под аркой, Ольга подхватила на руки довольно тяжелого пса и что есть духу рванула по длинному извилистому двору к выходу на другую улицу. Бассет не возражал и даже не пискнул, вероятно, полагая, что незнакомке с пленительным запахом он может позволить все.

Вот так неожиданность. Нос к носу столкнулась с Егором. Лицо насупленное, хмурое. Куда делась его знаменитая улыбка до ушей? Смотрит в упор. Черт бы побрал влюбленного дурня. А впрочем, возможно, он и кстати? За его коренастой фигурой поблескивал серым боком автомобиль. Ну-ну. Откуда это у него автомобиль?

— Прокатимся? — выговорил Егор сквозь сжатые зубы.

— А как папочка? Не заругается?

— Моя это машина. Не папочкина.

— Твоя?! Откуда?

Все-таки непривычное у него выражение на лице, Ольга такого еще не видела. Решительно сжатые пухлые губы, изгиб которых, внимательно наблюдая, можно назвать и презрительным. Вот только по отношению к кому? К ней, Ольге? Или к себе? К собственной личности, на что-то решившейся?