Шрифт:
Марго смотрит на меня.
— Почему?
Я чуть усмехаюсь.
— Хороший вопрос.
— Так, ребят… — говорю я, забирая со стола лист. — Мне, наверное, надо ехать. Догнать её. Поговорить с человеком.
Я уже разворачиваюсь к двери, но не успеваю сделать и шага.
Марго вдруг срывается с места и буквально в два прыжка оказывается рядом. Как дикая кошка — резко, быстро. Чуть ли не на шею мне вешается, перегораживая дорогу.
— Сто-о-о-ять! — тянет она.
Я смотрю на неё сверху вниз.
— Марго, отойди.
— Никуда ты не поедешь.
— Это ещё почему?
Она тычет пальцем в лист у меня в руках.
— Потому что ты сейчас сделаешь самую тупую вещь на свете.
Я усмехаюсь.
— Это какую?
— Поедешь за ней, начнёшь что-то объяснять, спасать, выяснять отношения… — она машет рукой. — И всё испортишь.
Глеб тихо хмыкает где-то за спиной.
Я перевожу взгляд обратно на Марго.
— А по-твоему, что я должен сделать?
Она выхватывает лист, снова смотрит на ноты и поднимает на меня глаза.
— Сначала сыграть это.
Я молчу.
— Понимаешь? — продолжает она. — Сыграть. Чтобы она услышала.
Я хмурюсь.
— Она же не здесь.
Марго усмехается.
— Поверь мне… если эта девочка пишет музыку так, как я сейчас вижу, она всё равно услышит.
12
Иногда решение приходит тихо. Не с громкими словами, не с хлопком двери и не с красивой финальной фразой, как в фильмах. Просто в какой-то момент внутри становится ясно: дальше так нельзя.
И тогда ты начинаешь двигаться.
Не потому что уверен. Не потому что всё продумал. А потому что оставаться на месте вдруг становится тяжелее, чем уйти.
Я еду домой. В родные пенаты, как любит говорить дед. Дорога ложится передо мной знакомой лентой — каждый поворот, каждый знак я знаю почти наизусть. И внутри странное чувство: одновременно тяжело и легко.
Тяжело, потому что его оставлять не хочется.
А легко… потому что я наконец-то двигаюсь. Не стою на месте. Не топчусь по пояс в воде, как вчера подумала у подъезда, слушая бабу Катю.
Я вытираю нос ладонью и тихо усмехаюсь самой себе. Еду, шмыгаю носом, иногда даже всхлипываю — зрелище, конечно, не из лучших.
Радио играет фоном. И вдруг я ловлю себя на том, что начинаю подпевать.
Шансон.
Я качаю головой.
Это плохой знак.
Когда я начинаю петь шансон — значит, всё, приехали. Душа где-то между драмой и цирком, и непонятно, то ли смеяться, то ли плакать.
Я всё равно тяну слова за радио и думаю, что дед бы сейчас сказал, если бы увидел меня такой.
«Ну всё, Лерка. Раз шансон пошёл — значит, жизнь опять поворачивает».
Я вытираю глаза и вдруг ловлю себя на старой, очень знакомой мысли: музыка всегда приходила ко мне раньше слов.
Так было с детства. Я слышала её в самых обычных вещах — в шуме воды из крана, в скрипе калитки во дворе, в том, как ветер цепляет провода. Иногда мне казалось, что мир просто состоит из мелодий, которые никто вокруг почему-то не замечает.
Учителя говорили, что у меня редкий слух. Родители верили, что я обязательно поступлю куда-нибудь, буду учиться, писать музыку.
Я и сама верила.
Пока в моей жизни не появился один очень талантливый мальчик.
Сначала всё было красиво. Мы писали музыку вместе. Он говорил, что у меня необычные мелодии, что я слышу такие ходы, которые другие пропускают.
А потом одна из наших песен вдруг стала только его песней.
Очень быстро.
После этого как-то одновременно закончились две вещи — моя вера в музыку и моя вера в мужчин.
Я тогда решила, что, наверное, лучше просто быть рядом с музыкой, чем внутри неё. Работать где-то поблизости. Слушать. Но не писать.
И вот снова…
Я резко трясу головой, будто так можно вытряхнуть из неё все воспоминания.
— Хватит, — тихо говорю самой себе.
И в этот момент телефон начинает вибрировать на панели.
Видеозвонок.
Марго.
Я хмурюсь, принимаю вызов и сразу слышу её возбуждённый голос.
— Лер! Тормози! Смотри!
Картинка трясётся — она явно куда-то бежит через зал.
— Да что случилось-то?..
— СМОТРИ!
Экран резко поворачивается.
Сцена. Свет. Наш бар.