Доносо терпеливо ждал. Примерно через полчаса Асенсио де лас Эрас вышел из дома и отправился дальше. На этот раз полицейский не пошел за ним. Он был уверен, что обнаружит Гриси именно здесь. Наверняка дипломат навещал свою пленницу; других причин для визита в убогую дыру у важной персоны быть не могло.

Настало время для полицейской работы: зайти внутрь, расспросить соседей. Поразнюхав у окон и дверей, Доносо поднялся по темной узкой лестнице с выщербленными, а местами и вовсе отсутствующими ступенями на третий этаж. В коридорах играли дети, женщины перекрикивались между этажами. Вонь из отхожих мест поднималась со двора до самой крыши.

Хлипкая дверь оказалась не заперта и словно приглашала заглянуть внутрь.

— Гриси?

Из-за двери донесся еле слышный голос — то ли прерывистая жалоба, то ли монолог актрисы, разучивавшей роль. Доносо вошел в комнату: Гриси лежала на тюфяке, расстеленном поверх двух скамей, составленных вместе. Почти весь пол был закрыт погрызенной мышами циновкой. Других декораций на этой убогой сцене не было. Луна — единственный источник света — висела над дырой в потолке мансарды. В ненастную погоду в комнату легко проникали холод и дождь…

Увидев Доносо, актриса испугалась:

— Кто вы такой?!

— Вы Гриси?

Она настороженно разглядывала его сквозь грязные пряди волос.

— Уходите, я позову полицию...

— Я и есть полиция.

Доносо подошел ближе к тюфяку. Гриси торопливо села, отбросив волосы с лица, и он заметил в ее взгляде слабый отблеск прошлой, более счастливой жизни. Но сейчас перед ним была неухоженная, желчная, потрепанная жизнью, но все еще полная сил и готовности противостоять свалившимся на нее бедам женщина. Доносо вспомнил, как ее описывал Диего, и согласился, что в Гриси есть и благородство, и красота, сохранившаяся, несмотря на тяжелые удары судьбы.

— Что вам нужно?

— Я хочу знать, зачем к вам приходил этот дипломат.

— Кто?..

— Не пытайтесь мне лгать, я шел за ним до вашей двери.

— Асенсио… просто навещает меня. Он мой поклонник. Ему нравится моя игра. Он принес пирожные. — Гриси указала в угол, где стояла маленькая коробка. — Хотите? Угощайтесь.

— Для поклонника он слишком грубо с вами обращается. На днях он силой увез вас от театра. Приятельнице вы говорили, что за вами следят… Что вы имели в виду, Гриси?

— Он пришел за мной на репетицию, но не обращался со мной грубо. Меня ищут другие люди…

— Кто вас ищет?

— У меня болит голова… Идет кругом…

— Вы курили опиум?

Опиумные курильни, распространенные в Китае, появились теперь и в китайских районах американских и французских городов. В Барселоне, в районе Раваль, было несколько подобных заведений, а в Мадриде — пока только одно, на улице Крус. О нем мало кто знал, и заправлял в нем китаец. Говорили, что в Париже немало представителей высшего общества пристрастились к опиуму, но в Мадриде его курили одни уголовники да проститутки. В мадридском притоне не было ни экзотических лежанок, ни изящных трубок для курения — только сальные матрасы на полу, отсыревшие стены и тошнотворная грязь.

Доносо присел рядом с Гриси и увидел, что она не может сосредоточиться и будто плавает в зыбком тумане.

— Вы побывали на улице Крус, верно?

Гриси крутила головой, словно головокружение ей нравилось.

— Я видел, как опиум действует на людей, и знаю, что от него трудно отказаться. Улица Крус не место для такой женщины, как вы.

Гриси склонила голову набок и снова с удивлением посмотрела на Доносо. Он казался ей видением, внезапно вторгшимся в ее сон. Повязка на глазу, потертая форма королевского стражника, неухоженные усы. Что такого нашел в ней этот человек? Она слабо улыбнулась:

— Для такой, как я? Да я никто!

— Вы актриса, у вас есть талант. Вы выступали на сценах Парижа, Лондона…

Гриси прислонилась к стене. На ее лице появилось мечтательное выражение:

— Париж… О, это действительно столица мира! Не то что эта клоака… До сих пор помню, как мне аплодировали после каждого спектакля, какие цветы мне бросали. Я обедала в роскошных ресторанах, меня приглашали на изысканные празднества… Пока не умерла моя дочь.

— Вы из-за этого оставили сцену?

Гриси понемногу приходила в себя, и Доносо не хотел заканчивать разговор.

— Нет, я выступала и потом. Но однажды вечером один из моих коллег-актеров отвел меня в курильню. Она была такая элегантная… Опиум помогал забыть о том, что сделали с моей Леонорой. Ее убили, я вам говорила? От нее остались только куски — как от фарфоровой куклы, которую швырнули на пол… Ей оторвали голову, руки… А полицейские даже слушать меня не захотели.

— Я полицейский, и я вас выслушаю, — пообещал Доносо. — Но вы должны рассказать мне все без утайки.