— Можешь им пользоваться?

Алисия взмахнула мечом — один раз, быстро, по диагонали сверху вниз. Лезвие рассекло воздух с тихим, злым свистом. Движение было точным. Отработанным. Профессиональным.

Лео вздрогнул.

«Она помнит. Или… тело помнит. Мышечная память».

Алисия при жизни не держала меча в руках. Дочь главы торговой гильдии, будущая магикус. Она читала книги, помогала отцу в лаборатории, вышивала, играла на лютне.

Но тело… тело мёртвого воина, чьи доспехи она теперь носила… может быть, оно передало что-то? Память мышц? Навыки? Или это была некромантия? Магия смерти, которая делала мертвецов сильнее, быстрее, опаснее живых?

Он не знал. Не понимал, как это работает.

Но работало.

— Хорошо, — сказал он хрипло. — Опусти меч.

Она опустила. Клинок замер вдоль ноги, неподвижно.

Лео обтер руки о штаны. Ладони были мокрыми — от крови мертвеца, от пота, от страха.

— Пойдём, — сказал он.

Они побежали дальше. К стене. К грохоту. К войне.

Улицы становились всё более пустынными — все, кто мог, либо уже были на стенах, либо попрятались в убежища. Только трупы, обломки, дым и эхо взрывов.

Лео бежал, задыхаясь, хватая ртом воздух. Лёгкие горели. Ноги подкашивались. Он не привык так бегать — не воин, не боец. Три года за партой, за книгами, за котлами с зельями.

Алисия бежала рядом — бесшумно, несмотря на доспехи. Железо не звенело. Шаги были лёгкими, ровными, словно она парила над землёй.

«Неестественно», — подумал он, косясь на неё. «Любой, кто посмотрит внимательно, заметит».

«Но в бою никто не смотрит внимательно. В бою смотрят, кто враг, кто свой. Она в доспехах защитника — серый табард, три башни на груди. Значит, своя».

Они добежали до площади перед стеной. Госпиталь под открытым небом. Раненые везде — лежат на камнях, на носилках, прислонившись к стенам домов. Стонут, кричат, молятся, умирают.

Кровь текла по камням. Запах был ужасным — пахло горелой плотью.

Эмма стояла на коленях над кем-то, руки светились бледно-голубым. Лицо в слезах, губы шевелятся — заклинание или молитва. Рядом — другие целители в белых рясах. Священники с символами Святой Матильды. Все работали, не поднимая головы, методично переходя от одного раненого к другому.

Кто-то хватал целителей за края одежды, молил: «Помогите! Прошу! Не дайте умереть!»

Кто-то просто лежал, уставившись в небо пустыми глазами.

Лео остановился на краю площади, прижавшись спиной к стене дома. Алисия остановилась рядом. Неподвижная. Ждущая.

Он посмотрел на стену. Там, наверху — дым, вспышки, крики. Силуэты людей метались вдоль парапета. Железо звенело. Стрелы свистели.

«Туда».

Он обернулся к Алисии, шагнул ближе. Посмотрел в узкую щель забрала. Там, за решёткой — темнота. Пустые глаза.

— Слушай меня внимательно, — сказал он тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ты пойдёшь на стену. Будешь сражаться. Убивать врагов. Тех, кто в чёрных доспехах с золотыми орлами. Понимаешь?

Она кивнула. Один раз. Чётко.

— Не говори ни слова. Никому. Не снимай шлем. Никогда. Даже если прикажут. Не слушайся никого, кроме меня. Понимаешь?

Ещё один кивок.

Лео сглотнул. Во рту пересохло, словно песком набили.

— Если кто-то попытается снять шлем — убей его. Быстро. Тихо. Чтобы никто не заметил.

Кивок. Без колебаний. Без эмоций.

«Конечно без эмоций. Она мертва».

Лео протянул руку, коснулся её плеча. Железо было холодным, даже сквозь его ладонь.

«Я отправляю её убивать. Мёртвую девушку. Девушку, которую любил».

«Боже, прости меня».

Он провёл рукой по железному наплечнику, будто прощаясь.

— Иди, — сказал он, и голос сорвался на последнем слове. — И… будь осторожна.

Глупая фраза. Бессмысленная. Мертвецы не могут быть осторожными. Они просто делают то, что им приказано. Без страха. Без инстинкта самосохранения.

Алисия развернулась — чётко, по-военному — и пошла к стене. Ровно. Уверенно. Как солдат, идущий в бой. Доспехи тихо позвякивали. Меч висел на боку, покачиваясь в такт шагам.

Лео смотрел ей вслед, не в силах оторвать взгляд.

Она дошла до лестницы, ведущей на стену. Начала подниматься. Ступенька за ступенькой. Не оборачиваясь.

Раненые расступались перед ней. Целители бросали короткие взгляды — ещё один воин идёт в бой — и возвращались к своей работе.

Никто не узнал её. Никто не заподозрил.