«Разве что в стихах? Да, Гордиан, сейчас самое время ухаживать за садом, совершать долгие прогулки и приобщиться к поэзии».

«И вот я сижу здесь, пью вино в таверне, пока солнце ещё не село, и слушаю жалобы поэта. Давайте. Поделитесь стихом-другим из этого нового шедевра».

«Но я не могу. Я никогда не читаю свою работу до её публикации, пока она ещё в процессе написания — пока она ещё жива и дышит».

«То есть никто еще не слышал и не читал ее?»

«На самом деле, свиток — единственный существующий, написанный моей рукой — теперь находится во владении первого читателя. Я трепещу, ожидая его решения».

«Новая поэма готова. И вы здесь, чтобы отпраздновать. Неудивительно, что фалернское», — сказал я и отпил самого знаменитого итальянского вина.

«Чтобы отпраздновать? Не совсем. Я здесь, в этом богом забытом месте, пытаюсь забыть, что он, возможно, читает мои стихи прямо сейчас. Восхищается ли он моим шедевром — или качает головой и ворчит себе под нос, недоумевая, как я мог потратить десять лет на такую чушь?»

«Кто этот счастливый читатель, мнением которого вы так высоко цените?»

«Просто… человек, который должен мне одолжение. Или два. Иначе у него бы не нашлось времени».

«Значит, ты занятой парень?»

«Никто в Риме не столь занят».

«Какой-то высокопоставленный судья? Политик — и всё же вы доверяете его суждению о ваших стихах. Кто бы это мог быть?»

«Я думал, ты уже отошел от этого дела — выпытывания секретов, Гордиан».

«Старые привычки трудноизлечимы».

«Но вы никогда не догадаетесь. Я посвящу ему стихотворение.

— если ему понравится, — ведь именно он помог мне наконец закончить стихотворение».

"Как же так?"

Через несколько дней он должен покинуть Рим и, скорее всего, будет отсутствовать месяцы, если не годы. Чтобы он прочитал поэму и высказал мне свои мысли, мне пришлось закончить эту чёртову штуку. Только вчера я написал последнюю строчку — собственноручно, заметьте, я никогда не доверяю ни одному писцу, который сможет как следует записать мой диктант.

«Тот, кто покидает Рим вместе с Цезарем? Я приближаюсь к нему?»

«О нет, Гордиан, ты больше не затянешь меня!

Давай сменим тему. Что ты делаешь здесь в такой час? Я могу прийти в любое время, как захочу, ведь я вдовец без жены, которая могла бы меня пилить, но твоя прекрасная жена-египтянка держит тебя на коротком поводке.

«Вы даже никогда не встречались с Bethesda».

«Но образ, который ты нарисовал, живо сохранился в моей голове. Ей не понравится, что ты здесь, пьёшь вино за мой счёт, вместо того чтобы спокойно сидеть дома в своём саду, пока она донимает кухонных рабов, чтобы те приготовили ужин, достойный их хозяина. Думаю, у тебя есть причина здесь находиться. Не трагедия, ведь ты не выглядишь грустным. Это ты пришёл сюда отпраздновать».

Я хмыкнул и выпил ещё вина. Что скажет Цинна о моём назначении в Сенат? Я не был готов поделиться этой новостью. Но, как Гордиан Искатель, как говорили, обладал сверхъестественной способностью вытягивать чужие секреты, так и поэт Цинна каким-то образом смог вытянуть мои секреты.

«Вот почему ты в тоге. Случилось что-то важное. Но что? Бесполезно сопротивляться мне, Гордиан.

«Как пунический псиллиус прикосновением очаровывает снотворную гадюку...»

Я вздрогнул. «Что это? Тот стих, который ты только что процитировал?»

«Это, Гордиан, строчка из моей «Жмирны». Ты чуть ли не умолял меня прочесть отрывок с того самого момента, как ты приехал…»

«Но я слышал это сегодня утром, когда был в…» — я остановился, ведь если я признаюсь, что ходил к Цезарю, Цинна мог бы как-то догадаться о причине. В нашей дружеской игре в угадайку я бы постарался не давать ему никаких подсказок, если бы мог.

Меня внезапно осенило, и я резко вздохнул.

Вот кто читает твоё новое стихотворение! Вот почему он сегодня тебя процитировал, потому что ты и твоё творчество у него на уме…

Теперь уже Цинна резко вздохнул. «Значит, человек, к которому вы ходили, был…»

«И человек, читающий ваше стихотворение, это…»

«Цезарь!» — сказали мы в унисон.

«Мне следовало бы знать», — сказал я. «Кто, кроме величайшего человека в мире, мог бы заставить величайшего поэта мира закончить свой новый шедевр?»

Цинна рассмеялся. «Твоя лесть не собьёт меня с толку, Гордиан. Да, моя новая поэма находится в руках Цезаря, ожидая его суда. И именно от Цезаря ты только что пришёл, облачённый в тогу. Диктатор, должно быть, вызвал тебя на личную беседу. Не для того, чтобы нанять; ты твёрдо убеждён, что ушёл в отставку. Значит, по какой-то личной причине. Но по какой? Дай подумать…»