Я знал, что они будут меня избивать, но у них сначала были неотложные дела. Я потерял плащ, тунику, кошелек и пояс прежде, чем успел свернуться калачиком и бороться. Я пнул – и это заставило их пнуть меня. Но мои нападавшие были так полны решимости ограбить меня, что это спасло меня от более серьезных повреждений. Тем, кто топтался или бил, мешали другие, которые изо всех сил пытались стащить с меня одежду и дрались друг с другом за эти сокровища. Кто-то поднял мою левую руку в воздух, больно вывернув простое золотое кольцо, которое Елена купила мне, когда я перешел в средний класс. Я сжал кулак и нанес левый хук в лицо. Люди набросились на мои ноги, пытаясь расстегнуть мои ботинки. Я безнадежно брыкался и извивался, как пойманная рыба.

Внезапно ситуация изменилась. Из темноты, оттуда, где должна была быть дорога, раздались крики. Вся толпа отпустила меня и побежала – не спасаясь, а вниз по склону, к прибывшим. С криками они устремились прочь одной возбуждённой стаей, словно зеваки, заслышавшие приближение парада.

Было слышно, как тот, кто крикнул, поспешно уехал.

Оставшись один, я с трудом поднялся и поковылял с поляны на дрожащих ногах, шлепая по земле расстёгнутыми сапогами. Догнать Клеменса и Сентиуса, или кого бы то ни было, кто был на дороге, не было никакой возможности. Но я надеялся как-нибудь спастись. Если беглецы снова меня поймают, меня ждали смертельные побои.

Я остался один в этом диком месте. Я побрел к дороге. Рядом не было ни одного мавзолея. Когда я услышал, как бродяги толпой возвращаются ко мне, у меня был только один выход. Я плюхнулся в неглубокую дренажную канаву. Сердце колотилось. Хотя уже стемнело, и кромешная тьма…

Окутывая открытую местность, я всё ещё был убеждён, что они меня здесь увидят. Как и дикие звери, они, вероятно, могли почуять добычу ночью.

В любой момент они могли найти меня и напасть. Я бы умер в этой канаве.

Я подумал о своих детях. Я мельком вспомнил о Елене, хотя она и так всегда была со мной. Я спрятался в канаве, гадая, сколько времени займёт смерть.

XXVI

Я был так уверен, что меня обнаружат, что чуть не вскочил на ноги и не приготовился ринуться в бой. Но бродяги меня поразили. Они пробирались мимо по дороге, по одному или по двое, очевидно, все направляясь в Рим. Это была их обычная ночная миграция. Я был уверен, что столкнусь с травмой и ужасом, но у них была концентрация внимания, как у воробьев. Голод и выпивка истощили их мозги. Как только я исчез из их поля зрения, они забыли обо мне.

Долгое время я лежал неподвижно. Пришёл последний преследователь, то рывками, то останавливаясь и бормоча себе под нос. Его язык был мерзким. Он был полон ненависти; непонятно почему. Непристойности лились из него потоком и так обильно, что становились бессмысленными. Это был человек с флейтой. Он начал играть свою единственную ноту, снова и снова. Я ждал, закрыв глаза, чувствуя, что его монотонная серенада направлена прямо на меня. Я полагал, что смогу справиться с одним противником, если придётся сражаться с ним, но энергия, которую он вкладывал в ругательства, а затем в дудку, была яростной.

Я подумал о другом флейтисте: перепуганном мальчике, обнаружившем тело в доме Квадрумата, музыканте, который больше никогда не поднесёт свою берцовую кость к губам. Рабы бегут не только от побоев. С флейтистом там обращались хорошо, но такой испуг всё же мог заставить его сбежать из дома, как это сделали здешние бродяги; он был слишком слаб, чтобы выжить в этой среде. Я надеялся, что он останется хныкать в своей камере. Воцарилась тишина. Озябший и с лёгким головокружением, после ужасного дня без еды и питья, я рискнул сесть и неуклюжими пальцами как следует зашнуровал ботинки. Я чувствовал себя окоченевшим, когда стоял прямо, но в остальном был подвижным и твёрдым. Я осторожно отправился в путь.

Вскоре я перестал быть осторожным и продолжал идти ровным шагом по Аппиевой дороге.

Иногда я терял дорогу в темноте и съезжал с края мостовой, но в целом я находил твердую поверхность, и к тому времени надо мной уже слабо светили зимние звезды, указывая мне путь в Рим.

В конце концов мне показалось, что я увидел отблески костра. Я бы сделал крюк, чтобы избежать столкновения, но меня остановили две вещи. В свете пламени я увидел, что те, кто устраивал пикник, поставили свой котёл прямо рядом с ослом, которого я оставил; он всё ещё был привязан именно там, где я его оставил, чтобы служить ориентиром для Клеменса и Сентиуса. В это время ночи на открытой дороге любое присутствие кого-либо меня тревожило. Но я слышал женские голоса, поэтому рискнул.

Все мысли о контроле над ситуацией рухнули, когда я добрался до костра. Одна из фигур, сидевших на земле, протянула руку и бросила что-то в пламя, после чего пламя взмыло на несколько футов выше, приобретя странный металлический оттенок зелёного. Боже мой! Я наткнулся на пару…

практикующие ведьмы.

Слишком поздно. Они заметили меня и радостно приветствовали; побег был невозможен. Я не верил в ведьм, но знал, как они действуют. Если бы я бросился бежать, они бы тут же изменили облик и устремились за мной на огромных чёрных крыльях, с когтями наготове… Я презирал подобные предания, но к тому времени я был настолько ошеломлён, что не был готов проверить их истинность.