Никто из нас не произнес ни слова.

Вся моя семья уже спала. Даже собака, свернувшаяся калачиком в корзинке, едва терпела, когда я её гладил. Она фыркнула и отвернулась, дав мне понять, что я непорядочный посетитель. Ни один из моих детей не пошевелился, когда я заглянул к ним.

Елена Юстина, всегда тревожившаяся, если я возвращался домой так поздно, не спала. Пока я разделся и наскоро умылся, я представил ей вкратце результаты моих бесплодных ночных усилий. Елена сидела в постели, её блестящие волосы рассыпались по плечам, обхватив колени. Она умела слушать. Я пытался продолжать ворчать, отказываясь от соблазна энергичной женщины, которая могла быть удивительно миролюбивой в присутствии тех, кто в стрессе. Её спокойствие меня утомляло. «Я сделал всё, что мог». «Ты всегда делаешь, Маркус». «И этого никогда не бывает достаточно». «Не позорь себя. Ты устал, замёрз и не пообедал…» «А у меня на пальце ноги большой грязный волдырь, который никак не хочет лопнуть». «Хочешь, я смажу его мазью и наложу повязку, дорогая?» «Не суетись. Мне не нужны нежность и забота. Я лучше буду страдать и выглядеть крутым. — Ты идиот, Фалько. Иди в постель и согрейся. — Я

Легла спать, намереваясь согреться по-настоящему. Я уснула. Лежа у неё на руках, я смутно осознавала, что Хелена ещё долго не спала. Она лежала неподвижно, но её ресницы трепетали о мою руку. Хелена думала. Если бы я была менее утомленной, я бы, наверное, догадалась, куда уходят эти беспокойные мысли. Тогда, возможно, я бы тоже забеспокоилась. На следующее утро я застонала и юркнула под одеяло, не просыпаясь. На мгновение мне показалось, что я вернулась в свою старую холостяцкую квартиру в Фаунтин-Корт, где я могла лежать весь день, и никто меня не любил или не любил настолько, чтобы это заметить. Теперь я больше заботилась о себе. Мои привычки были приличными, хотя мне всё ещё нравилось жить противоречиво. А иногда, когда миссия заходила в тупик, а день выдался тяжёлым, я брала перерыв, чтобы прийти в себя. Вот тогда-то и приходили решения.

Смутно я слышал, как Елена просила меня присмотреть за детьми, потому что она уезжала. Ну, я обычно это позволял. Я был либеральным мужем и взял себе целеустремленную, независимую жену. Она сделала меня счастливым. Я смирился с тем, что для того, чтобы женщина была счастлива, нужно время, регулярная аренда кресла с носильщиками и разрешение ходить куда угодно, пока её не арестуют эдилы. Она могла ходить по магазинам, сплетничать с подругами, спорить с матерью, спорить с моей матерью, посещать галереи и публичные библиотеки.

Она могла бы гулять в парках или приносить подношения в храмах — хотя я отговаривал ее от обоих вариантов, поскольку общественные сады — отвратительные места, пристанище насильников и бешеных собак, а храмы — еще более отвратительные притоны, которыми пользуются воры-кошельки и сутенеры.

Как партнёр, я была терпимой, ласковой, преданной и приученной к туалету. Она жила без поводка во всех отношениях. Однако была одна область, в которой, как мне казалось, я заслуживала того, чтобы со мной советовались.

Я не ожидал, что Елена Юстина наклонится ко мне, источая аромат своих любимых духов, среди звона, в котором я с опозданием узнал ее лучшие золотые серьги с тремя рядами крошечных завитков, и поцелует меня на прощание.

– зная, что я совсем измучился, – а затем отплыл к Титу Цезарю. Не сказав, куда именно.

Когда-то Титус положил на неё глаз. Она знала, что я до сих пор к этому отношусь.

Осознав, что примерно через час я полностью проснулся, я вдруг отчетливо вспомнил тот пьянящий запах малабатрона и те мелодичные серьги — не говоря уже о том, как невинно она пробормотала: «Я просто ухожу, дорогой»... Я вскочил с кровати, совершил молниеносное омовение и бросился вниз по лестнице.

Я был одет официально. «Тога, Фалько?» — хмыкнул исполняющий обязанности центуриона Клеменс, изображая изумление. Он стоял, прислонившись к дверному проёму, скрестив руки. «Бежать в тоге?»

«Похоже, сегодня все идут во дворец!» — заметил Лентулл.

Итак, все знали, куда уехала Елена Юстина.

Лентулл учил моих дочерей маршировать взад-вперед по коридору, размахивая новыми деревянными мечами. Я узнала эти доски (я приберегала их, чтобы сделать полку в кладовой, когда-нибудь, лет через десять.) Лентулл, нянчится? Юлию и Фавонию бросили с легионером? Я тоже знала, что это значит. Елена не просто забрала Альбию, чтобы выглядеть респектабельно, она ещё и прибрала к рукам новую няньку, Галену. А это означало, Елена Юстина подумала, что если она увидит Тита Цезаря без меня, ей серьёзно понадобятся сопровождающие.

Боже мой! А я чуть не позволила этой безответственной, вероломной женщине намазать мазью мой больной палец на ноге.

XXIII

«Теперь ты её никогда не поймаешь!» — усмехнулся Клеменс. «Она давно ушла, Фалько».

Я заявил, что будет благородным жестом проводить мою госпожу домой после её королевской встречи. Это прозвучало неубедительно, и я знал, что если я всё же отправлюсь во дворец, мои сомнения будут усиливаться с каждым шагом. Тит Цезарь командовал преторианцами и, следовательно, контролировал Анакрит. Елена была права. У неё были все шансы убедить Тита освободить её брата…

Возможно, даже лучше, чем её отец, пытавшийся воздействовать на Веспасиана. Император, как правило, предоставлял своим подчинённым действовать по их усмотрению; он избегал отмены распоряжений Анакрита, если только шпион не был совершенно очевиден. Тит всегда хвастался, что ему нравится совершать ежедневные «добрые дела»; Елена убеждала его, что щедрость по отношению к Юстину — классическая римская добродетель. Но разве добродетельный человек (вид, к которому я не доверял) захочет классического вознаграждения?