Я шутил. Мне показалось, что Елена и Клаудия сочли нас сумасшедшими, раз мы пытаемся найти сильфий, и ни одна из них ничуть не удивится, если мы вернёмся с пустыми руками.

Нам потребовалось некоторое время, чтобы их найти. Прекрасный греческий город Кирена раскинулся на широкой равнине, разделённой на три чётко выраженных центральных района.

На северо-востоке находилось святилище Аполлона, где священный источник каскадом стекал по скале в бассейн, окружённый лавровыми деревьями; на северо-западе – величественный храм Зевса; на юго-востоке – акрополь и агора, а также другие здания, характерные для эллинистического региона, к которым были добавлены все атрибуты крупного римского центра. Это был великий город с значительными амбициями, некоторые из которых были вполне обоснованы.

Мы вместе прошлись по центру города. Там был большой, очень живописный форум, окружённый дорической колоннадой, а в центре, вместо этих вычурных и торжественных императорских памятников в стиле Августа, которыми изобилуют римские города, стоял величественный храм Вакха (жрецы которого ничего нам не сказали). Ни греки, ни местные ливийцы, радостно толпившиеся в базилике, не слышали ни о Елене, ни о Клавдии, и я, пожалуй, должен быть благодарен за это. Мы вышли на улицу Бато, названную в честь царя-основателя города, и прошли мимо крошечного римского театра. Остановились посмотреть на пару краснополосых улиток, совокупляющихся на тротуаре, не обращая ни на что внимания, и взглянули на греческий театр с его холодными широкими сиденьями, предназначенными для вместительных ягодиц дородной городской элиты.

Мы отправились на агору. Наших девочек там тоже не было видно, но мы успели полюбоваться морским памятником, составленным из носов кораблей и очаровательных дельфинов, увенчанным сияющей Викторией в развевающемся на ветру традиционном плаще. После этого мы продолжили путь к царской гробнице, где обнаружили особенно сложную систему чаш и стоков для сбора крови жертв, принесенных перед изысканным круглым портиком. В лавках ряд парфюмеров наполнял воздух знаменитым ароматом киренейской розовой эссенции. Чудесно, если бы нашлась женщина, готовая её купить. Я уже начал думать, что все, кого мы привезли с собой в Киренаику, вернулись домой. За исключением, конечно же, Фамии, которая, вероятно, отсыпалась после пьянства в какой-нибудь канаве.

Экзотическая атмосфера угнетала нас. Это был, несомненно, насквозь греческий город с дорическими колоннами – красными, приплюснутыми и сильно закруглёнными посередине – в отличие от более высоких, прямых и серых, к которым мы привыкли, колонн из травертинового мрамора в ионическом или коринфском стиле. Под простыми фризами, где мы ожидали увидеть богато украшенную коллекцию статуй, красовались строгие метопы и триглифы. Гимнасий было слишком много, а бань – мало. Разнообразное и расслабленное население казалось нам совершенно чуждым. Сохранились даже следы эпохи Птолемеев, когда Кирена когда-то считалась форпостом Египта. Все говорили по-гречески, что не мешало нам понимать друг друга, хотя для уставших путников это было довольно сложно. Во всех надписях греческий язык был родным – или единственным. Влияние античности заставляло нас чувствовать себя здесь чужаками.

Нам пришлось разделиться. Хустино собирался осмотреть святилище Аполлона в нижнем городе, а я отправился в храм Зевса.

На этот раз я выбрал длинную палку. Прогуливаясь по чистому воздуху по сосновым лесам к востоку от плато, на котором стоял город, я почувствовал прилив сил. Вскоре я добрался до храма. Среди всех великолепных произведений искусства города храм Зевса вызывал особый интерес. Расположенный в привилегированном месте, вдали от суеты, он возвышался торжественно и величественно, демонстрируя копию знаменитой статуи: Зевса Олимпийского работы Фидия. Мне понравилась идея взглянуть на эту киренаикскую копию, на случай, если у меня не будет возможности посетить святилище в Олимпии, считающееся одним из семи чудес Древнего мира. Я знал, что легендарная статуя была сорока футов высотой и изображала Зевса, исполненного величия, на троне из кедрового дерева и черного мрамора, с телом цвета слоновой кости и эмалированными одеждами, с бородой из цельного золота и волосами, тоже из золота. Настоящее чудо. Но там, в Кирене, мое внимание отвлекло зрелище еще более привлекательное, чем знаменитый Фидий.

Храм был мирным местом (хотя его донимали назойливые мухи).

Приземистые дорические колонны, поддерживающие архитрав и фриз, говорили о древности храма. По главной лестнице, между внушительными колоннами, возможно, повторив мне оставленное послание, спустилась высокая молодая женщина.

Одетая в струящееся белое платье, она отбросила свою надменность и взволнованно вскрикнула, как только увидела меня.

Превосходно. Пренебрегая всеми соображениями, он бросился с трибуны прямо в мои объятия. Прости меня, Зевс. Тот, кто соблазнил столько женщин, должен понять…

Хелене не пришлось спрашивать, что случилось. Это избавило меня от долгих объяснений, и я перестал чувствовать себя подавленным.

Он привел меня в тихий дом, который они с Клаудией снимали, усадил меня на греческий стул с ребенком на руках, послал Гая за братом, отправил Клаудию за покупками и, наконец, проигнорировал трогательную историю о нашем трагическом опыте и посвятил себя тому, чтобы развлечь меня тем, что я пропустил.

– Фамия в Аполлонии, очень беспокойный; он купил конюшню, очень хорошую, по крайней мере, так он говорит, и хочет сесть на корабль и вернуться домой.

– Я готов.

«Ему нужна твоя помощь в аренде судна. Мы получили несколько писем из Рима. Я открыл твоё на случай чрезвычайной ситуации...»

– Я полностью доверяю тебе, моя дорогая.

– Да, я в этом уверен. Среди этих писем было и одно от Петрония.

Он говорит, что решил вернуться к работе с Vigiles; жена с ним не помирилась, и теперь у неё есть парень, который Петро не нравится. Жена не разрешает ему видеться с детьми и жалеет, что не побывала на его выступлении в качестве рапсода.