Пока я размышляю о том, что это значит, ледяной холод проникает в меня еще сильнее.

А что, если Карстен?..

— Готово, — объявляет он, закрывает ноутбук и притягивает меня к себе.

Я сдаюсь в его объятия и изо всех сил стараюсь отогнать любые плохие мысли.

Наутро звон будильника безжалостно вырывает нас из сна.

— Во сколько ты хочешь быть сегодня в офисе? — спрашивает Карстен, подавляя зевок.

— Я всегда начинаю около восьми тридцати, — слегка подкалываю его. — И вы бы знали это, если б появлялись на рабочем месте хоть немного раньше десяти, сэр Большой Босс.

Карстен игнорирует мои поддразнивания.

— Тогда у нас еще достаточно времени, чтобы спокойно выпить кофе, — серьезно говорит он. — Мне есть о чем с тобой поговорить.

Я с трепетом вспоминаю, что именно по этой причине он появился у моей двери позавчера, и чувствую смесь волнения и надежды.

Чуть позже мы сидим вместе за моим кухонным столом — я в пижамке, он в одних трусах.

— Что делает кофеварка в твоей спальне? — спрашивает Карстен, сделав глоток из чашки. — И… ультрапастеризованное молоко? Фрукты?

— У меня на кухне поселились мошки-вредители, — на ходу импровизирую я.

— А, ладно, — говорит он. С момента пробуждения Карстен рассеян, будто бы чем-то смущен — совсем не тот любящий и внимательный мужчина последних двух дней.

— Итак, ты хотел со мной поговорить, — решаюсь я, хватая быка за рога.

— Таня знает про нас.

Я замираю, чашка с кофе зависает на полпути ко рту. Это к худу или к добру?

Без паники. Если все совсем плохо, он вряд ли провел бы со мной выходные.

— Разговор не с моей подачи завязался, — продолжает он. — Она нашла твой красный лифчик в моей машине. Почти две недели назад. Но рассказала мне об этом только в среду.

Мои щеки начинают гореть. Ладно, теперь я знаю, куда делся лифчик.

— Ох, — только и говорю я, крепче сжимая чашку обеими руками.

Снова воцаряется тишина.

— Что ж, и как она это восприняла? — небрежно спрашиваю я, стараясь не показывать свою нервозность. Ну наконец-то. Он все-таки признался, пусть даже его заставил лифчик.

— Ну, сперва разбушевалась, понятное дело. Швырялась в меня вещами. — Карстен пожимает плечами. — Говорила, что я пожалею. Что я от нее еще натерплюсь. А потом… ну, у нее наступил период отчаяния, ненависти к себе… а потом она просто смирилась.

От этого хладнокровного перечисления мне становится не по себе. Его прямота поистине беспощадна. Нормально ли это — вот так прохаживаться по собственной жене, пусть и нелюбимой? Содрогаюсь при мысли, что он мог так же откровенно рассказать ей о моем поведении.

— И что дальше? — осмеливаюсь спросить я; мой пульс бьет все рекорды, а ладони вспотели. — Вы пришли к консенсусу?

— Да. Нам с тобой лучше больше не встречаться, — говорит Карстен, не глядя на меня, и я клянусь, что в этот момент слышу, как разбивается мое сердце.

— Что? — слабым шепотом спрашиваю я.

— Только не надо трагедий, Лу. Ты и сама на это намекала в прошлый понедельник. Хватит, наигрались. — Его голос звучит задумчиво, почти меланхолично, будто Карстен прощается со старыми воспоминаниями. Но в сравнении с болью в моем сердце эта его серая эмоция — ничто. — С тобой было здорово. Славно, славно мы резвились…

Он замолкает, как будто осознавая, насколько пусты и обидны его фразы. «Славно резвились»? Пока я каждую секунду надеялась, что он выполнит свои обещания и оставит Таню, он всего-то резвился, получается? Думал, что это ужасно забавно — заставить меня регулярно бегать за ним?

— То есть ты решил расстаться… а потом заявился сюда, чтобы трахать меня почти два дня? И что это было, а? Марафонец пробежал круг почета?

— Я пришел подвести черту, — поправляет он меня. — Но когда ты открыла дверь… этот твой взгляд… я просто не устоял.

А теперь, значит, все гладенько? Да за кого он меня держит? У него при себе была смена белья и пачка презервативов. Боже, ну и мудак!

— Лу, — он снова пытается оправдаться, — ты много значишь для меня. Но я люблю Таню и…

В эту секунду мои предохранители перегорают.

— Уходи, — холодно говорю я.

— Ладно, ладно. — Он успокаивающе поднимает руки. — Я немедленно уйду. Но…

— Живо, — говорю я, поднимаясь и глядя на него. Достаточно!

— Но… моя одежда… — протестует он.