— Он Юрий, — оборачиваюсь я к Елене, прежде чем Валентина заводит меня в дверь. — Этого лося зовут Юрием.

В горнице я вижу остальных собак Анатолия: Баян, Пётр и Зоя спят, пригревшись возле бушующего в очаге огня. При виде собак мои последние подозрения рассеиваются. Не стали бы собаки Анатолия так мирно почивать, учуй они хоть малейшую опасность, а если им спокойно, значит, и мне ничего не угрожает.

Полка над очагом изгибает вверх края, широко улыбаясь мне, половицы перекатываются под ногами. Меня пошатывает. Даже после всего, что со мной случилось, в голове никак не укладывается, что дом может быть живым и жить своей жизнью.

Валентина открывает боковую дверь, за ней тесная спаленка.

— Иди туда, разденься, надо одёжки твои высушить, а ты покамест завернись в одеяла, вон в те, на полке. Я пойду заварю ещё чаю.

Валентина уходит, а я стаскиваю с себя промокшую одежду. Мех на ногах холодный и влажный, кожа на руках грязная и сморщенная. Какое блаженство растереться досуха и укутаться в огромные тёплые шерстяные одеяла!

Валентина усаживает меня в мягкое кресло у очага. Волны тепла наплывают на меня, уставшее тело тяжелеет. Стол на том конце горницы ломится от яств. Их столько, что хватило бы на два десятка человек, но никого, чьи смех и топот я недавно слышала, в горнице нет.

— А где ваши гости? — спрашиваю я и гадаю, правда ли, что то были души умерших и их проводили к звёздам.

— В другую дверь вышли, — скупо отвечает Валентина, подаёт чай и несёт мне сытные блюда со стола, говоря, что всё это я должна съесть. Грибной бефстроганов на вкус такой же бесподобный, как его аромат, от которого у меня ещё на крыльце сводило желудок. Я угощаюсь свежайшим чёрным хлебом, капустными голубцами и кнышами с жареной картошкой. Всё такое вкусное, что, наевшись, я чувствую необычайный прилив сил. Я млею от сытости, уголки губ сами собой приподнимаются в блаженной улыбке.

Тем временем Елена старается приручить Мышеловчика, чтобы он брал с её руки кусочки лосося. Но, едва заметив, что я смотрю на него, Мышеловчик тут же брезгливо отворачивает нос и объявляет, что ему пора поохотиться на мышей. Деловито опускает нос к самому полу и крадётся вдоль плинтуса, пока один сучок не раздвигается перед ним в лазейку размерами с мышиную нору. Мышеловчик подозрительно принюхивается, но отваживается сунуться в норку.

Спустя миг он уже как угорелый носится между норками, ныряя и выныривая, а те открываются и закрываются, поспевая за его молниеносными движениями. Мышеловчик цыкает от азарта и досады.

По всей горнице вздыбливаются, а затем опадают мшистые кочки, половицы выбрасывают тоненькие побеги и, стоит Мышеловчику повернуться спиной, тычут его то в одно плечо, то в другое.

— Не мухлюй! — Валентина сурово глядит на потолочные балки. Избушка ворчит, но побеги за спиной у Мышеловчика втягиваются назад в половицы.

— Сроду не видала такого необычного дома, как ваш, — шепчу я.

— Ещё бы, — улыбается мне Валентина. — И надеюсь, только через много-много лет увидишь. В избушку яги одним мёртвым есть дорога.

Валентина склоняет набок голову и долго всматривается в меня, пока я не начинаю ёрзать от смущения.

— Ишь, как ты на мать свою похожа, — наконец молвит она.

— На Мамочку? — Я недоверчиво вскидываю бровь. Вот уж на Мамочку я совсем не похожа.

— Да нет же, — смеётся Валентина. — Ты на свою родную мать похожа.

Я вытаращиваю глаза:

— Вы знаете мою родную мать?

— Виделись однажды, — кивает Валентина, — после её смерти.

Эти слова придавливают меня, как груда камней.

— После её смерти? — переспрашиваю я в отчаянной надежде, что не так расслышала. Всю жизнь я мучительно гадала, кто моя мать, почему она оставила меня в пещере у медведицы и увижусь ли я с ней когда-нибудь. Я ничегошеньки не знала о своей матери, не знала даже, жива ли она, а значит, надеялась, что она может быть жива.

А теперь я узнаю, что её нет в живых. Жгучая боль стискивает мне грудь.

Елена присаживается рядом со мной, гладит мою руку.

— Да, проводила я к звёздам Настасью, — кивает Валентина, — лет двенадцать назад это было.

— Настасью?! — Я хватаюсь за кулон с наконечником стрелы. — Ту самую принцессу из рассказов Анатолия?

— Так-таки и принцессу? — насмешливо фыркает Валентина и качает головой. — Большой он любитель приукрасить, Анатолий наш ради красного словца ещё и не то приврёт. Не была Настасья принцессой, а твоей родной матерью, да, была. Сильной, отважной, великодушной. Как ты, если правда всё, что Анатолий о тебе рассказывает.

— Отчего она умерла? — шёпотом спрашиваю я.

— Явилась она ко мне сразу после битвы со Змеем Горынычем, драконом огненным о трёх головах, что на севере у нас водится.