Шрифт:
— Ты знаешь Анатолия? — удивляется Елена, почёсывая Нюсю за ухом и наклоняясь чмокнуть её в морду.
— А как же, он мой… — я пытаюсь, но не могу подыскать правильного слова. — А ты откуда его знаешь? — возвращаю я Елене вопрос, всё ещё терзаясь подозрениями. — Анатолий никогда не говорил, что у него в лесу друзья.
— Анатолий дружен с матушкой, сколько я себя помню. И когда в лес отправляется, всегда оставляет на нас своих собак. Он ходит собирать лесные предания для своей малютки… — глаза Елены округляются, — это же ты, да? — Она переводит взгляд на мои медвежьи ноги и вспыхивает от смущения. — Как я сразу не догадалась? Сначала ты упала, потом изба задвигалась, потом лось твой, вот это и сбило меня с толку… Тебя зовут Янка! — Елена сияет. — Всегда мечтала с тобой познакомиться. Анатолий столько о тебе рассказывал, что ты нам прямо как родная.
Я недовольно насупливаюсь.
— А мне он о тебе ни словом не обмолвился.
— Ой, ну нельзя ему, понимаешь? Матушка взяла с него честное слово, чтоб он о нас ни гугу. Яги, которые в избушках живут вроде нашей, должны таиться от людей. Ну, из-за этой канители с проводами мёртвых… Но хоть сказки-то лесные он тебе рассказывал, а? — Глаза Елены весело вспыхивают.
Я киваю, припоминая рассказы Анатолия, где говорилось об избе на курьих ножках. Уверял же он, что в них есть правда!
— Я бы не прочь послушать одну из них. — Елена наливает свежую кружку чаю и протягивает мне. — Хочешь, скажу тебе, что там правда, а что нет?
На этот раз я принимаю от Елены чай, отпиваю глоток и блаженно вздыхаю, когда живительное тепло разливается по моим жилам.
— Есть там одна история про Царь-Медведя и ягу. — Я смотрю на Елену, стараясь угадать, знает ли она про людей, которые превращаются в медведей.
— Нет, такой я ещё не слышала. — Елена улыбается и устраивается поудобнее, прислонившись к стойкам перил.
Мышеловчик доедает рыбные рулетики, облизывает усики и сыто рыгает. Нюся, Юрий и выходящие на крыльцо окна избушки в ожидании поворачиваются ко мне. Я начинаю рассказ, как это всегда делает Анатолий: «Давно ль это было, недавно ли…»
Давно ль это было, недавно ли, а только набрёл однажды Царь-Медведь, владыка Снежного леса, на развалины замка старого, среди высоких сосен таившегося.
Крыша куполом, когда-то золотом крытая, а теперь совсем облупившаяся, залы просторные, плетями ежевики, ползучими да колючими, заросшие.
Поглядел Царь-Медведь на замок разрушенный, изломил косматую бровь, задумался. Вроде знаком ему этот замок, а откуда, никак не поймёт. Старый он стал, память ослабла, прошлое потускнело-повыцвело. Лёг он тогда на землю, уложил морду на лапы и давай вспоминать.
Замелькали в дальних уголках его памяти обрывки воспоминаний, как на балу он танцы с дамой танцует, как сказки сынку рассказывает. Чуял Царь-Медведь, что жил когда-то в этом замке, да не один, а с женой и сыном. А вот когда это было и где сейчас его семья, нипочём не мог вспомнить.
Захотел Царь-Медведь правду о себе узнать. Поднялся на лапы свои мощные и побрёл прочь от замка искать совета-помощи у Бабы-яги, что жила в самой густой и тёмной на весь лес чаще. Сказывали о Яге, будто она вещунья, что хранит у себя в закромах всё, что у душ мёртвых, от тел отлетевших, вызнала.
— Не ходи к Яге! — кричали ему с ветвей птички. — Зубья у неё железные, враз тебя пополам перекусит да схрумкает.
— Ничего, шкура моя покрепче железа будет, — смеялся в ответ Царь-Медведь. — Где ей меня схрумкать!
— Не ходи туда! — взывали к нему духи деревьев. — Котёл у Яги большой да глубокий, дюжину медведей сварить хватит!
— Я — Царь-Медведь, я сильней двух дюжин медведей. Где ей засунуть меня в свой котёл!
— Не ходи! — завывали ему вслед волки. — украдёт Баба-яга твою душу, в мир потусторонний забросит!
— Стар я, — вздыхал в ответ Царь-медведь. — Моя душа и так скоро мир этот покинет. Хочу напоследок жизнь свою прежнюю вспомнить.
Подошёл он к ведьминому тыну, из костей и черепов сложенному. Поднялась из-за тына избушка бревенчатая на ноги свои куриные, передом к Царю-Медведю оборотилась. Окошки как глаза подмигивают, дверь как рот раззявилась. Вышла из избушки сама Яга, ноги костяные, зубы кривые.
— Чего тебе, косолапый? — прокаркала Яга. — Не до медведей мне нынче.
— Прошу тебя, почтенная Яга, помоги мне вспомнить мою жизнь. Знаю, что были у меня когда-то жена и ребятёнок, хочу узнать, что с ними сталось.
Вспыхнули глаза Яги любопытством:
— Коли душа в тебе не только медвежья, так и быть, помогу вспомнить.
Отворились с треском ворота в изгороди, хотел было Царь-Медведь войти в них, да Яга руку вперёд выставила, мол, стой, где стоял.
— Но цену я возьму высокую. Не в бирюльки играюсь, смертью да душами людскими ведаю. Коли ступишь в мою горницу, назад уже не выйдешь.
Бросил Царь-Медведь взгляд прощальный на лес. Как ни любил он всё это — деревья, что между собой перешёптывались, зверьё лесное, что между собой судачило да балаболило, — но понимал, однако, что пришло ему время свой лес навсегда покинуть. Кивнул он Яге головой косматой:
— Будь по-твоему. Мне б только жизнь мою вспомнить, прежде чем навеки упокоюсь.
Заскрипели-застонали ступеньки крыльца под могучим телом Царя-Медведя, распахнулась перед ним дверь, внутрь приглашая. Жарко натоплено в горнице. Над очагом котёл булькает, да такой громадный, что и вправду дюжина медведей в нём поместится.
— Садись, — повела Яга рукой, и тут же вырос из пола стул, да такой огромный, что Царь-Медведь всей тушей на нём поместился. Сидит, свои косточки старые нежит. Подносит ему Яга здоровенный жбан квасу, ставит перед ним корзину с ягодами лесными. Наелся-напился Царь-Медведь досыта.
Взяла Яга гусли, заиграла, загудели пять их струн, туго натянутых, заунывно да протяжно, и хлынули в голову Царю-Медведю воспоминания, яркие да чистые, как летом вода в Серебрянке. Увидел он хижину на краю леса, почуял свежий дух деревьев, только что распиленных, и вспомнил он, что был дровосеком. Услышал, как напевает его жена, почувствовал, как прижимается к его огрубевшей щеке нежная детская щёчка, и вспомнилось ему, как жил он поживал счастливым отцом, с теплом и радостью в душе.
А дальше вспомнил он Липовое дерево, что из души леса произрастало, и как выпрашивал он у того дерева дары, из раза в раз всё богаче да обильнее. Содрогнулся он сердцем от раскаяния жестокого в жадности своей неуёмной, захлестнул его гнев жгучий за то, что проклят он жить медведем. Налились глаза его слезами горючими при виде, как сынок его любимый с проклятием боролся да в мир людей ушёл. Глядел он беспомощный, как жена его любимая с сердцем вдребезги разбитым побрела одиноко в пещеру на склоне горном высоком.
Перестала Яга играть на гуслях пятиструнных, взяла Царя-Медведя за лапу.
— Вспомнил я, — прошептал Царь-Медведь, — всё, как было, вспомнил.
Задрожал он телом своим могучим, воспоминаниями переполненный, горькими от потерь да сожалений, но сладкими от любви да нежности.
— Теперь пора тебе, — молвила Яга.
Подняла она Царя-Медведя, и был он теперь лёгкий, как весенний ветерок. Оглянулся он и видит, что тело его медвежье сидит недвижно на стуле. Опустил он голову и видит руки свои натруженные да загрубевшие, как у дровосека. На безымянном пальце кольцо обручальное блестит, на запястье браслет берестяной, сынком его свитый.
— Что возьмёшь с собой к звёздам? — спросила Яга и повела его через горницу к большим чёрным вратам в иной мир.
— Воспоминания о жене моей и сынке нашем, — улыбнулся Царь-Медведь, ступил во врата и исчез навеки во тьме мерцающей.
Глава 15. Валентина
— Кстати, зубы у яги никакие не железные, медведей она не ест и душ ничьих не крадёт, — смеётся Елена, — но не всё в этой сказке ложь. Яга реально помогает людям понять, хорошо ли они прожили свою жизнь, прежде чем уйти за врата к звёздам. Это и называется проводами мёртвых к звёздам. А про Царя-Медведя я никогда не слышала и знать не знаю, правду ли о нём сказка говорит. Матушка, та точно знает, как всё было.
Передняя дверь избушки распахивается, и на крыльцо выходит старшая яга.
— Уф! — устало молвит она. — Честь по чести проводила, к звёздам отправила. Всех, кто в горнице был.
Она смотрит в ночную тьму, потом переводит на меня взгляд и уставляет руки в боки.
— Вообразить не могу, чтоб сегодня ещё какая душа сюда явилась. Пока ты здесь, ни одна не придёт.
— Это моя матушка Валентина, — говорит мне Елена, потом переводит взгляд на мать: — А это, матушка, Янка. Та самая подопечная Анатолия.
Валентина хмурит брови:
— Что ты делаешь в лесу одна-одинёшенька? Мамочка твоя, поди, вся испереживалась от тревоги.
При упоминании Мамочки кошки с новой силой начинают скрести у меня на душе.
— У меня ноги медвежьи отросли, — мямлю я. — И я хотела… ну то есть… я…
Валентина смотрит на мои ноги и расплывается в лучезарной улыбке.
— Медвежьи ноги! — восхищённо ахает она. — Это же чудесно!
Я в полной растерянности мотаю головой.
— Что-то я не уверена, что Янка так уж радуется им. — Елена переводит взгляд с меня на свою матушку.
— Отчего ж ей не радоваться? — Валентина склоняет набок голову. — Ишь, какие ладные. Дар леса, вот что они такое. Чтоб мы помнили, сколько в мире всяких чудес и тайн. Как же можно не хотеть их?
— Но я же человек, ведь правда? — голос у меня дрожит, потому что я и сама больше не уверена в этом.
— Не тело делает тебя человеком, а твоя душа. — Валентина укутывает мне плечи одеялом. — Пойдём-ка ко мне в горницу, отогреться тебе надо, телом и душой тоже. А ты, Елена, помоги этому лосю взобраться на крыльцо да накрой его одеялками. Вижу, ему тоже тепло и сухость не помешают.