Я приветственно машу и открываю дверцу, вылезаю и разминаю затекшие руки и ноги.

— Поздновато, парень. У тебя для нас хорошие новости?

— Канистры полные.

Он стискивает мое плечо.

— Отлично. С базы?

— Да. И там есть еще, если вам понадобится.

Он вглядывается в кабину.

— А где Фрейя?

— Мы нашли место, где есть интернет, поэтому она осталась, а я утром поеду обратно. Извините, но нам надо двигать дальше.

— Понятно. — Судя по голосу, он здорово разочарован. — Что ж, пошли в дом. Морин тоже не ложилась, заваривает чай.

На кухне тепло — в печке горят дрова. Морин в халате, она улыбается, завидев меня, но улыбка меркнет, когда отец сообщает, что мы не останемся.

Она качает головой.

— Ох, значит, и дальше нам тут вдвоем дни коротать. Плохо это, неправильно.

— Я беспокоюсь о тебе, девочка. Мне уж не так много осталось. Ты тут одна со всем не управишься, да даже если б и сумела, не дело тебе жить одной.

— А как насчет других вариантов? Готовы ли вы их рассмотреть? — спрашиваю я. — Есть кое-кто… в общем…

— Что такое? Давай, выкладывай, — говорит Ангус.

— Мы нашли двоих детей, которые остались совсем одни. Им некуда пойти.

— Правда? — оживляется Морин. — А сколько им?

— Мальчику лет двенадцать, а девочке пятнадцать, я думаю.

— Брат с сестрой? У обоих иммунитет, как это часто бывает в пределах одной семьи? Впрочем, в нашей семье иммунитет оказался только у нас двоих. — Тень пробегает по ее лицу, когда она вспоминает о своих детях.

— Нет, они не родственники.

— А как они оказались одни? Почему не остались с другими семьями с иммунитетом?

Я медлю в нерешительности, не зная, как сказать, но раз уж начал…

— Ну, в общем, у них нет иммунитета.

Ангус хмурится.

— Как же, ради всего святого, они умудрились не подхватить заразу? Она тут прокатилась повсюду.

Морин догадывается раньше, чем я решаю, что сказать дальше.

— Ты имеешь в виду… они выжившие? — Должно быть, ответ читается по моему лицу, потому что глаза ее лезут на лоб от шока и испуга.

— Послушайте меня, пожалуйста, — говорю я. — Они всего лишь дети, которым нужна помощь. Нормальные дети, которым нужны объятия и горячая еда время от времени.

— Выжившие не могут быть нормальными, — возражает Ангус.

— Они не совсем такие, как мы, если вы об этом. Но они хорошие, я же видел их, я знаю, что говорю. И еще я знаю точно: выжившие не носители.

— А по телевизору репортеры, врачи и представители власти говорят обратное, — гнет свое Ангус. — Почему мы должны тебе верить?

— Я знал выживших, которые находились среди людей, и никто от них не заразился. То, что говорят официальные власти — неправда.

— Даже если это так — а я не говорю, что верю в это, — они же сущее дьявольское отродье. К тому же они вне закона. Мы не укрываем преступников.

— Они дети. Они не сделали ничего плохого. Не их вина, что они заболели и не умерли. Вы, конечно, не обязаны этого делать, просто им нужна помощь, и вам она нужна тоже. Я подумал, что это хорошая идея.

— Ты ошибся. Думаю, тебе лучше уехать.

Я смотрю на замкнутое, злое лицо Ангуса и недоумеваю, как мог так жестоко ошибиться. Направляясь к двери, я слышу, как Морин умоляет отца послушать меня, рискнуть. Больно слышать ее отчаянное желание приютить детей, оно даже сильнее страха перед выжившими. Но он непреклонен.

Когда я выгружаю мотоцикл из кузова, Ангус снова выходит во двор.

— Теперь я понял смысл того, что ты сказал — что знал выживших. Эта Фрейя одна из них, да? Поэтому у нее нет татуировки. Ты солгал нам, ты привел ее в наш дом.

Он говорит так, словно она ядовитая змея.

Я не отвечаю ему. Завожу мотоцикл и выезжаю на дорогу.

В пути мысленно проигрываю случившееся. Как же так? Даже Морин. Мысль о выживших ужаснула ее. Может, она и готова была взять их, но только потому, что бездетность пугает ее еще сильнее.

Как могут они относиться с таким предубеждением к людям, о которых ничего не знают?

Просыпаюсь среди ночи, сама не зная от чего. Обычно я хорошо сплю, независимо от того, что у меня на душе.