— Я тебе не верю!

— Это правда. Мы стали очень близки.

Ее слова опаляют мне душу, и я не могу ни увидеть ее ауру, ни заглянуть в ее сознание, чтобы понять, правда ли то, что она говорит, но, несмотря на это, знаю. Знаю, что на этот раз она не лжет.

— Так что, как видишь, я хорошо понимаю, каково это — быть вместе с Каем. А потом покинуть его. Мне тоже пришлось сделать это — оставить его, поэтому я могла бы простить тебя за это. Но не могу простить того, как ты намеревалась поступить с Ксандером, со всеми выжившими.

А потом микрофон выключается. Она уходит.

Как могла я довериться ей? Как могла быть такой дурой и рассказать ей все?

Она была другом Кая — я доверяла его суждению, — но это только одна причина. Если честно, я просто отчаянно нуждалась в помощи. Я так устала носить это в себе, что мне необходимо было кому-нибудь довериться. Да, Ксандер, возможно, манипулировал и вертел ею, но у него ничего бы не вышло, если бы она не была согласна с ним, по крайней мере до определенной степени. Она действительно считает, что вопрос стоит так: либо они, либо мы. Обычные люди или выжившие.

И помимо всего этого, теперь у меня в голове безостановочно вертятся четыре слова: она не сказала Каю. Она не сказала Каю. Она не сказала Каю…

Зато сказала мне, что они были вместе. Что это значит? Он ее обнимал, целовал? Или она пошла дальше и сделала то, что я обещала Каю на Шетлендах, но так и не исполнила? И кто может его винить? Она была рядом, красивая, доступная; он верил, что я предала его, что он ничего мне не должен.

И все равно сердце истекает кровью. Я так любила его… до сих пор люблю. Как он мог предать это? Разве он не чувствовал то же самое? Я думала, что чувствовал, но если так — даже если он считал, что никогда больше меня не увидит, — как он мог? Неужели я ошибалась насчет него… насчет нас… с самого начала.

Боль и обида настолько сильны, что грозят поглотить меня всю целиком. Тяжесть на сердце такая, что я не могу пошевелиться, не могу даже плакать. Лишь с трудом мне удается убедить себя дышать.

— Нет, нет, нет. Зачем ты здесь? — Говорю одно, а сам улыбаюсь, обнимаю маму, и она тоже обнимает меня. Вокруг нас хаос — снуют люди, грохочет техника, — но мы оба держимся за этот миг до конца.

— Я сделала так, чтобы меня включили в медицинский персонал, — говорит мама. — Надавила на кое-какие пружины, потянула за ниточки. Врачей с иммунитетом не хватает.

— Ты не знаешь, с чем мы можем там столкнуться.

— Ты тоже.

Да, но, возможно, я лучше представляю, на что способен Алекс, хотя держу это при себе.

Мы садимся в самолет, пристегиваемся. Нас теперь чуть больше сотни; все серьезные, притихшие. Все с татуировками иммунитета, и из разных родов войск, как и сказал Рохан. Это не стандартная военная операция; контингент настолько разношерстный, что даже я это вижу. Для этой миссии людей пришлось собирать, где только можно.

Взлетаем в сумерках. Собираемся приземлиться на удаленном аэродроме, предложенном Киркланд-Смитом. Там нас никто не услышит и не заметит.

А что потом?

Я очень надеюсь на это «потом».

Ксандер мысленно зовет меня: «Келли пропала». Он встревожен.

«Что? Где она может быть?»

«Мне надо заняться кое-какими другими делами. Попробуй найти ее».

Он прерывает связь, уходит.

Куда могла подеваться Келли?

Я сканирую пространство, но не чувствую ее присутствия. Конечно, она не выжившая, поэтому, если не находится где-нибудь поблизости, то и чувствовать нечего. Искать таким способом не-выживших трудно, если только не знаешь их очень хорошо, а я ее не знаю.

Сосредоточиваюсь на Келли, использую ее, чтобы прогнать мысли о Шэй, те гадости, которые она говорила.

Ксандер сказал, что Келли не могла уйти из общины, что определенный участок ее мозга заблокирован, чтобы помешать ей сделать это, но в поселке столько мест, где она может быть.

Погода стремительно портится. Ну и прекрасно.

Я начинаю с одного края общины, прохожу ее вдоль и поперек, пытаюсь почувствовать Келли или увидеть, но ее нигде нет.

Я продолжаю искать, потому что боюсь остановиться. Боюсь сказать Ксандеру, что потерпела неудачу.

Признайся, Келли, пусть даже себе самой. Ты была настолько убеждена, что не сможешь покинуть общину, что ничего похожего на план у тебя и близко нет.

Тяжелые капли дождя бьют с такой силой, что жгут кожу. Чемберлен исчез, наверное, побежал домой в теплую постель, и его трудно винить. Я не могу решить, то ли спрятаться под деревом, то ли идти дальше.

К этому времени кто-нибудь уже, должно быть, заметил мое отсутствие. Стоит ли сойти с тропы на случай, если этой дорогой пойдут искать меня?