Тоскливое, мучительное чувство... будто сон еще продолжается и наяву и переходит в действительность.

Тупо он глядел на японского офицера.

Через секунду он пришел в себя.

Его не спасла ни курма, ни китайская коса. Японец может быть видел, как он разделывался с их товарищами. Стали искать по степи и, на конец, нашли; может быть, тот японец, кого он считал убитым, оказался только раненым.

Его подобрали, а он рассказал про Рябова.

Рябову связали руки.

Он не сопротивлялся. Нашло на него вдруг какое-то равнодушие, какой-то полустолбняк.

Только когда его привели в фанзу, ту самую, где ночевал он сегодня, и заперли там, опять потихоньку все в нем забунтовало и забурлило.

И это для него было тяжелей всего. Внутри снова поднялась буря, будто горячие волны заходили... Будто шквал бился в груди. А грудь уже была разбита и измучена.

Он лег на кан, стараясь ни о чем не думать, закрыл глаза и переплел на лбу и над глазами пальцы...

Но покоя не было. Нельзя было успокоиться, заглушить в себе эту бурю.

И он стал метаться на кане и просить смерти.

Он шептал:

– - Лучше смерть, лучше смерть...

Бессильно перекатывал он голову из стороны в сторону и при всяком положении казалось ему, что лежать так неудобно. В локтях и под коленами была ломота.

Он встал с кана и заходил по фанзе.

Но и ходить было тяжело. Ноги подгибались сами собой. Вошел офицер, чтобы допросить Рябова; офицер знал по-русски. -- Ты русский?

– - Русский, -- ответил Рябов.

– - Что ты тут делал?

Рябов сказал прямо и просто:

– - Шпионил.

Офицер улыбнулся.

– - Ты знаешь по-японски?

Рябов отрицательно качнул головой.

– - Нет?

– - Не знаю.

– - Как же ты пошел на это дело?

Рябов промолчал.

Офицер предложил ему еще ряд вопросов.

– - Сколько вас у Куропаткина?

Рябов опять промолчал. Только в глазах его мелькнул злой огонек.

– - Ждете ли вы подкреплений?

Рябов нахмурился и ответил, отводя глаза в сторону:

– - Об этом лучше не спрашивайте: все равно не отвечу.

Он чувствовал, как в нем бунтовала злоба. Но уж душа не могла вместить ее... Душа разрывалась на части.

– - Ваше благородие, -- сказал он совсем другим тоном, каким-то больным голосом, -- дозвольте мне сесть.

Офицер мотнул головой на кан.

– - Садись!..

Рябов сел.

Сгорбившись и сложив руки на коленях, он заговорил слабо, исподлобья мигнув веками:

– - Завтра, либо нынче, меня под расстрел... Ваше благородие, я закопал тут около фанзы крест. Скажите, чтобы его выкопали и мне отдали.

Опять слабо мигнули его веки.

Он остановил глаза на офицере. Теперь ему ничего не нужно было, кроме этого креста. Когда он вспомнил о нем, он увидел его вдруг как вьявь... Маленький медный стертый тусклый крестик на шнурочке с двумя узелками.

Даже сейчас буря, колыхавшая душу, утихла...

И он выкрикнул громко, почти с мольбой:

– - Отдайте, ваше благородие!

– - Хорошо, -- сказал офицер.

Вечером ему принесли крест.

Он надел его и лег опять на кан.

Необыкновенно легко и спокойно стало ему сразу... Ненависть и злоба -- все улеглось...

Все успокоилось.

Под каном затрещал сверчок.

Рябов точно голос друга услышал, точно родную песню... Светлое спокойное выражение разлилось по лицу. Душа, истерзанная злобой, стала как храм, где зажгли святой огонь... И огонь этот пробился наружу и озарил лицо.

Опять, только затрещал сверчок, как в прошлую ночь, понеслись над ним далекие знакомые звуки, далекие образы...

Когда на утро его повели "под расстрел" и против него выстроился взвод с заряженными винтовками, а потом подошел к нему офицер переводчик и спросил, не имеет ли он что сказать перед смертью, он ответил, остановив на офицере горящий взгляд:

– - Умру за Россию!..

Глаза его блестели почти восторженно.

В лице у офицера вдруг дрогнуло что-то, будто внезапно родилась мучительная боль в душе, будто вдруг ему стало жаль Рябова.