Итальянец был в ударе. Эмоциональный, громкий, размахивал руками.

— Помнишь эшафот? — спросил отец тихо, откинувшись на спинку стула. — Верёвка на твоей шее, палач готов дёрнуть рычаг. Я стоял в толпе и думал: всё, конец. Они убьют моего мальчика…

— Но я выжил, и меня отправили в Угрюмиху, — отозвался я. — А ты остался во Владимире. Должно быть, нелегко было отпускать сына в Пограничье.

— Нелегко, — согласился Игнатий, — но ты выдержал, возмужал, возвысился…

Мы вспоминали. По кусочкам, по эпизодам. Как я спас Василису от Бздыхов в лесу. Конфликт со старостой Угрюмихи, который считал меня никчёмным ссыльным. Покушение со стороны людей Макара Гривина.

— А потом ваша матушка, — продолжил Игнатий, — начала действовать крайне решительно. Похитила меня, пыталась убить Прохора…

— Не напоминайте, — поморщилась Полина. — Мне до сих пор стыдно за мать.

— Хуже всего было в том подвале, — отец потёр запястье, где когда-то были верёвки. — Холод, сырость. Думал, не доживу до встречи с сыном.

— Да… Княжеский целитель вас буквально с того света вернул, — заметила Василиса. — Воспаление лёгких, обезвоживание, сломанное ребро…

— А я потом доделывал! — встрял Джованни. — Ювелирная работа! В Венеции за такое меня называли…

— «Золотые руки», да-да, мы знаем, — перебила Василиса с улыбкой.

Мы продолжали. Мещёрское капище, где впервые столкнулись со Жнецом. Объединение деревень в единый острог — сопротивление, споры, недоверие. Рейды на секретные лаборатории князя Терехова, где проводили чудовищные эксперименты.

— Фонд Добродетели, — пробормотала Раиса, сжав стакан. — Эти ублюдки калечили людей.

— Но мы их уничтожили, — напомнил я.

Борис вспомнил, как острог превратился в настоящую крепость. Как отражали Гон. Как мы втроём с Ярославой и Матвеем убили Кощея. Как спасли Сергиев Посад, за что я получил орден и признание своей Марки.

— А потом к нам пришла война с Владимиром… — проскрипел Захар.

— И вот теперь ты князь, — закончила Василиса.

Я посмотрел на каждого.

— Без вас этого бы не было. Спасибо.

— Просто мы все немного безумны, раз согласились за тобой в Пограничье ехать, — протянула Голицына.

— Немного? — хмыкнула Полина. — Ты бросила дворец ради шахты в лесу. Это диагноз.

— Зато здесь интересно, — парировала княжна.

— В этом ты права, — согласилась Белозёрова. — Лучше, чем салоны и сплетни.

Обе засмеялись. Лёгкая перепалка разрядила атмосферу.

— Кстати о празднике, — заметил Борис. — Мне тут доложили, что в Угрюме сейчас гуляют так, что слышно в соседних деревнях. Солдаты в казармах открыли все запасы пива. Крылов пытается поддерживать порядок, но сам уже навеселе. Они пьют за князя. За нас. За победу.

Я представил эту картину — моя дружина, простые мужики, которые стали воинами, празднуют в далёком Угрюме. Они тоже были частью этого пути.

— Спасибо вам, — повторил я. — Каждый из вас сделал то, что другой не смог бы. Без этого меня бы здесь не было. Это не забывается

Они переглянулись. Некоторые кивнули. Захар смахнул слезу.

— Хватит сопли распускать, — буркнул Борис, хотя сам тяжело сглотнул. — Вино стынет.

Все рассмеялись. Напряжение спало.

Они постепенно расходились. Василиса ушла первой, Полина за ней. Ярослава поцеловала меня в щёку и скрылась за дверью.

Остался только отец.

Игнатий Платонов стоял у окна, глядя на ночной город. Седая голова, усталые плечи. Он постарел за последний год, слишком много испытаний. Но держался с достоинством.

— Никогда не думал, что доживу до такого дня, — произнёс он тихо. — Мой сын стал князем.

Я подошёл, встал рядом. Огни Владимира мерцали, как россыпь звёзд.

— Когда тебя увезли в Угрюмиху, я боялся, — продолжал отец. — Боялся, что не вернёшься. Что Бездушные разорвут. Или голод доконает. Или люди. А ты не просто выжил. Ты стал… — Игнатий обвёл рукой зал, дворец, город за окном, — … совсем другим человеком. Сильнее. Решительнее. Иногда я смотрю на тебя и вижу черты деда. Манеру держаться. Взгляд. Будто кто-то из предков вернулся.

Я напрягся, но он продолжал спокойно:

— Твоя мать гордилась бы тобой, — добавил он, и голос дрогнул. — Она всегда верила в тебя. Говорила: наш Прохор особенный. Я не понимал тогда, что она имела в виду. Теперь понимаю.

Пауза. Игнатий смотрел на огни города.

— Смерть меняет человека, — произнёс он задумчиво. — Ты прошёл через петлю. Почувствовал, как жизнь уходит. Мало кто после такого остаётся прежним.

Я молчал. Слова застряли в горле. Этот человек дал жизнь телу, в котором я живу. Воспитывал мальчика, которого я заменил. Любил сына, которого больше нет, но он не знал правды.