На мгновение Сэл не поняла, что Айк имеет в виду, но тут же осознала: он думает, что ногу Гарри, возможно, придется отнять.

— О нет, — прошептала она. — Молю тебя, Господи.

— Просто давайте ему еще бренди.

От спиртного на лицо Гарри вернулся легкий румянец. Едва слышным шепотом он произнес:

— Больно, Сэл, так больно.

— Хирург уже в пути. — Это было все, что она смогла придумать. Ее сводило с ума собственное бессилие.

Пока они ждали, женщины кормили детей. Сэл отдала Киту яблоки из своей корзинки. Мужчины начали собирать рассыпанную репу и складывать ее обратно в телегу. Рано или поздно это все равно пришлось бы делать.

Вернулся Джимми Манн, с трудом удерживая на плече деревянную дверь. Он с усилием опустил на землю тяжелый предмет, тяжело дыша после полумили пути.

— Это для нового дома, что строят у мельницы, — сказал он. — Велели не повредить.

Он опустил дверь рядом с Гарри.

Теперь Гарри нужно было переложить на самодельные носилки, и это будет больно. Она опустилась на колени у его головы. Дядя Айк шагнул было на помощь, но она отмахнулась. Никто другой не будет стараться быть таким же осторожным, как она. Она взяла Гарри за руки у самых плеч и медленно перевалила верхнюю часть его тела на дверь. Он не шелохнулся. Она тянула его, дюйм за дюймом, пока его туловище не оказалось на двери. Но в конце концов пришлось перекладывать ноги. Она встала над ним, расставив ноги по обе стороны от его тела, потом наклонилась, схватила его за бедра и одним быстрым движением перенесла ноги на дверь.

Он закричал в третий раз.

Крик затих и перешел в рыдания.

— Поднимаем, — сказала она.

Она встала на колени у одного угла двери, трое мужчин заняли остальные углы.

— Осторожно, — сказала она. — Держите ровно.

Они ухватились за дерево и стали понемногу поднимать, стараясь как можно скорее подлезть под дверь, а затем взвалили ее на плечи.

— Готовы? — спросила она. — Старайтесь идти в ногу. Раз, два, три, пошли.

Они двинулись через поле. Сэл оглянулась и увидела Кита — ошеломленного и расстроенного, но он шел следом за ней, неся ее корзинку. Двое маленьких детей Энни плелись за своим отцом, Джимми, который нес задний левый угол носилок.

Бэдфорд был большой деревней — с тысячу жителей, а то и больше, — и дом Сэл находился в миле отсюда. Путь предстоял долгий и медленный, но она знала дорогу так хорошо, что, верно, смогла бы пройти ее и с закрытыми глазами. Она прожила здесь всю жизнь, а ее родители покоились на кладбище при церкви Святого Матфея. Единственным иным местом, что она знала, был Кингсбридж, и в последний раз она была там десять лет назад. Но и Бэдфорд за ее жизнь изменился, и теперь пройти из одного конца деревни в другой было не так-то просто. Новые идеи преобразили земледелие, и путь преграждали заборы и изгороди. Группе, несшей Гарри, приходилось пробираться через ворота и извилистые тропы, проложенные меж частных владений.

К ним присоединялись мужчины, работавшие на других полях, потом женщины, выходившие из домов поглядеть, что стряслось, потом дети и собаки — все они шли следом, переговариваясь между собой, обсуждая беднягу Гарри и его страшную рану.

Пока Сэл шла, и плечо ее уже болело под тяжестью Гарри и двери, она вспомнила, как в пять лет — тогда ее звали Салли — земля за околицей казалась ей лишь неширокой каймой, вроде сада вокруг дома, где она жила. В ее воображении весь мир был лишь немногим больше Бэдфорда. Когда ее впервые взяли в Кингсбридж, она была ошеломлена: тысячи людей, наводнивших улицы, рыночные прилавки, заваленные едой, одеждой и вещами, о которых она никогда не слышала, — попугай, глобус, книга для записей, серебряное блюдо. А потом собор — немыслимо высокий, диковинно-прекрасный, холодный и безмолвный внутри — очевидно, место, где жил Бог.

Кит сейчас был лишь немногим старше, чем она в том первом, поразительном путешествии. Она пыталась представить, о чем он сейчас думает. Он, как и все мальчишки, должно быть, считал отца неуязвимым, и вот теперь ему приходилось свыкаться с мыслью, что Гарри лежит раненый и беспомощный. Кит, должно быть, напуган и сбит с толку, подумала она. Потом надо будет его утешить.

Наконец впереди показался ее дом. Это был один из самых убогих домов в деревне, построенный из торфа и плетня, переплетенных веток и прутьев. На окнах были ставни, но не было стекол.

— Кит, беги вперед и открой дверь, — сказала Сэл.

Он послушался, и они внесли Гарри прямо в дом. Толпа осталась снаружи, заглядывая внутрь.

В доме была всего одна комната. Две кровати, одна узкая, другая широкая, — простые помосты из нелакированных досок, сколоченные Гарри. На каждой лежал холщовый тюфяк, набитый соломой.

— Давайте положим его на большую кровать, — сказала Сэл.

Они осторожно опустили Гарри, все еще лежавшего на двери, на кровать.

Трое мужчин и Сэл выпрямились, растирая натруженные руки и разминая ноющие спины. Сэл смотрела на Гарри — бледного, неподвижного, почти не дышавшего.

— Господи, прошу, не забирай его у меня, — прошептала она.

Кит подошел и обнял ее, прижавшись лицом к ее животу, который так и остался дряблым после его рождения. Она погладила его по голове. Ей хотелось сказать что-то утешительное, но ничего не приходило на ум. Любая правда была бы пугающей.

Она заметила, что мужчины оглядывают ее дом. Он был совсем беден, но и их жилища, должно быть, не сильно отличались, ведь все они были батраками. Посреди комнаты стояла прялка Сэл. Она была прекрасной работы, с точно вырезанными и отполированными деталями. Прялка досталась ей от матери. Рядом высилась небольшая стопка катушек с готовой пряжей, которую должен был забрать суконщик. Прялка приносила деньги на маленькие радости: чай с сахаром, молоко для Кита, мясо дважды в неделю.