– А что худшее?

– Спроси его сам, когда он очнется.

– Пап, мы не лжем друг другу. Или, по крайней мере, я так думал. Теперь уже нет.

– Прости, сынок, правда. Это единственное, что я от тебя скрывал, и то по эгоистичным причинам. Я всегда знал, что мне придется во всем признаться, и, вероятно, это стало бы причиной. Я надеялся, что вы сблизитесь, и он расскажет тебе сам. – Он сухо усмехается. – Не срослось.

– Каким это эгоистичным образом?

Он смотрит на меня.

– Постарайся не обижаться, но ты такой перфекционист, и мне ненавистно это говорить, но я думаю, его состояние затуманило бы твою способность мыслить здраво, и ты упустил бы возможность гастролировать с великолепным гитаристом, и... в свою очередь, ЭлЭл упустил бы шанс исполнить свою мечту. Это был его последний шанс. – Он резко выдыхает. – Я был на его месте, был в таком же отчаянии, как он, и я заметил это сразу. – Выражение лица отца мрачнеет, как всегда, когда он говорит о том периоде своей жизни, за годы до того, как женился на маме. – Он так отчаянно этого хотел, гораздо больше, чем кто–либо другой на прослушивании, и он талантливее более половины гитаристов, которых я знаю. Прости, если это бесит тебя, но я хотел, чтобы он это получил.

– Ты как бы затрудняешь мне возможность оставаться злым, – говорю я, взглянув на него.

Отец не отвечает, его взгляд снова прикован к ЭлЭлу, в то время как я изучаю его, и от него исходит одно лишь сочувствие, и я замечаю свою сумку, болтающуюся в его руке. Отец, кажется, осознает, что завис, и протягивает ее мне.

– Я захватил это, на случай, если ты решишь остаться. Там еще немного съедобного.

Я беру предложенную сумку.

– Спасибо. Мне принесут раскладушку, хотя я вообще без понятия, почему я остаюсь. Я чертовски близок был к тому, чтобы сбросить его с балкона сегодня вечером.

– Родственные души не всегда ладят. На самом деле, они часто сталкиваются лбами. Я понял это за годы. Постарайся понять, сынок, карта, которая ему выпала, была жестокой. Возможно, он и оказался скользким ублюдком, но почему–то ему была уготована роль в нашей жизни.

– Ты веришь в это космическое дерьмо «11:11», пап? Правда?

– А то, блять, как же. Были времена, когда я пытался найти рациональное объяснение, и даже когда мне это удавалось, за этим объяснением должна была быть другая причина. Я годы назад перестал пытаться в этом разобраться.

– Я прекрасно понимаю, о чем ты. Десять минут назад не понял бы, но поверь, у меня ум за разум заходит.

Он качает головой, в его глазах настороженность.

– Факты есть факты, и то, что происходило на протяжении лет – особенно в нашей семье, – большинство сочло бы чередой совпадений, но я считаю это маленькими чудесами. – Он тяжело выдыхает. – Я чертовски вымотан. Я возвращаюсь в отель. Напиши, когда он очнется.

– А если нет? – спрашиваю я, и мы разделяем долгое, многозначительное молчание.

– Тогда это будет трагедия, – отвечает он, бросая взгляд на ЭлЭла, прежде чем отвести его.

– Я не ненавижу его, и я даже не так уж зол теперь, но не могу понять, почему, – признаюсь я.

– Он выглядит довольно безобидным на системе жизнеобеспечения, и, возможно, потому что ты наконец понял, что под всей его ложью – страдающий человек, а я воспитал хорошего человека.

Я сглатываю, снова сосредотачиваясь на ЭлЭле.

– Что, черт возьми, нам делать с нашим туром? Я не хочу оставлять его в больнице. Я не думаю, что смогу выйти на сцену, если он... будет здесь, в таком состоянии.

– Всему свое время, – говорит он, – а до этого еще далеко. Мы во всем разберемся.

– Да? – мне удается ухмыльнуться. – Собираешься вернуться из отставки?

– Точно нет, – он усмехается. – И я барабанщик.

– Лучший из ныне живущих, – добавляю я.

Он похлопывает меня по плечу на прощание.

– Люблю тебя.

– Я тебя тоже, – говорю я, пока он оставляет меня в комнате с ЭлЭлом, который дышит сейчас только благодаря аппарату.

Открываю свою сумку, достаю зубную пасту и щетку, чистую футболку и дорожный брусок папиного «Айриш Спринг». Не могу сдержать ухмылки при виде этого и направляюсь в крошечную ванную ЭлЭла, чтобы принять душ. Сегодняшний вечер определенно принял оборот, которого я не ожидал. Отвлеченный последними четырьмя часами, я понимаю, что по старой привычке поставил телефон на раковину, только когда выдавливаю пасту на щетку. Я не делал этого месяцами. Разница в том, что с другой стороны экран остается темным. Сокрушительная боль обрушивается на меня, и я заново прокручиваю каждую деталь прошедших часов.

Она подписала.

Разбитый и опустошенный, мои мысли снова возвращаются туда, где они были последний год. Я устраиваюсь на только что принесенной кровати, которую поставили рядом с кроватью ЭлЭла, – качество оказалось куда лучше, чем я предполагал. Благодарный за удобство, я сажусь на нее, поправляю подушки и притягиваю к себе сумку.

Проглатываю «Тайленол» и запиваю водой, которую оставил отец, бросаю взгляд на ЭлЭла. По словам специалиста, он еще далеко не в безопасности, его прогноз неопределенный, но его коматозное состояние говорит само за себя.