Когда я переступил порог дачи Андрьеса, меня охватило удивительное ощущение: будто я вернулся домой, хотя на самом деле приехал из дома. Я вошел в кухню и радостно посмотрел на алые стулья — они как будто все это время ждали меня, и исцарапанная столешница тоже. Ей словно не терпелось снова ощутить прикосновение записной книжки. Ни в одной кухне мне не было так уютно с тех пор, как я в детстве ездил в деревню и сидел на титане возле дровяной печки и смотрел, как бабушка в своем платье в цветочек над чем-нибудь хлопочет. Именно тогда я начал слышать мелодии, стал превращать окружающие звуки во что-то иное. Но в то время я еще не умел записывать ноты, и ничего из мелодий, которые сочинил в ту пору (одна из них родилась от свиста в топке), не удержалось в памяти, за исключением одной. Это была мини-мелодия, как у Сати (о котором я тогда, конечно, и слыхом не слыхивал), а возникла она, когда я смотрел, как бабушка, встав посреди кухни, сбивает масло. По каким-то причинам я запомнил эту мелодию. У бабушки с дедушкой все хозяйство было на старинный лад, и она сама делала для своей семьи и масло, и скир. Мне порой давали покрутить ручку сепаратора или даже взять маслобойку и выпить с крышки пахту. Эту маслобойку смастерил дедушка. Она была неказиста, но крепка и, как говорила бабушка, не протекала, как многие маслобойки в старину. Эту мини-мелодию я занес в компьютер и переложил для фортепиано и ксилофона. Не хочу хвастаться, но вышло и впрямь неплохо: без конца повторяющийся мотив в разных вариациях. Название у нее простое: «Кухонные звуки». Каждый раз, когда я проигрываю ее на компьютере (что бывает весьма редко), я так и вижу, как эта пожилая женщина кружит по кухне в своем узорчатом платье — точно бабочка-адмирал с перебитым крылом. Других мест для самореализации, кроме кухни, у моей бабушки не было, но она частично компенсировала это тем, что разбила цветник прямо под кухонным окном. Ей бы понравились эти алые стулья: она обожала яркие цвета и выбирала себе платья в соответствующем стиле.

Я открываю шкаф в гостиной и вынимаю оттуда бутылку виски, которую там держит Андрьес: он разрешил мне пить алкогольные напитки сколько угодно — мол, потом сам пополнит запасы. К счастью для него, выпивоха из меня никудышный, но вдруг мне захотелось виски. Я наливаю в один из хрустальных бокалов, стоящих возле бутылок. Это виски благородного сорта. «Лагавулин» шестнадцатилетней выдержки. Правда, весь его изысканный букет пролетает мимо меня, я не разбираюсь ни в виски, ни в другом спиртном. Но все же чувствую: напиток качественный. И легкий привкус дымка мне нравится.

Когда горлышко бутылки со звоном ударяется о бокал, пока я наливаю, у меня в голове начинается какой-то процесс. Я выуживаю мою извечную записную книжку из кармана и кладу ее, раскрытую, на стол, рядом с ручкой, и на миг задумываюсь, попивая этот янтарный напиток. Первый бокал идет легко, и я наливаю второй и ощущаю в себе небольшую перемену. Ноты стали изливаться на бумагу быстрее. Правда, это может означать, что завтра они еще быстрее будут зачеркнуты — буквально полностью вымараны.

За окном полная тишина, лишь кулик-сорока на заднем дворе ненадолго подает голос. А затем умолкает, как подстреленный.

В понедельник утром, когда я снова захожу в магазинчик, обладательница зебрового платья по-прежнему там — только уже переоделась в черные брюки и синюю муслиновую блузку.

— Хозяин еще не думает возвращаться из отпуска? — спрашиваю я, просто чтобы не молчать, пока выкладываю свои покупки на покрытый рубцами прилавок, который, как мне говорили, стоит тут еще со времен датского владычества [11] .

Она бросает на меня быстрый взгляд, и в лице у нее появляется что-то странное:

— Разве вы не слышали?

— О чем?

— Он умер.

— Умер? — повторяю я.

— Да; в отпуске, в Зальцбурге.

Я стою как громом пораженный. Значит, я больше не увижу эти усы?

— А он был австриец? — спрашиваю я.

— Нет, но он так обожал Австрию — никто не понимал, почему именно. Может, он и сам не знал.

— И он там что, просто взял и умер?

— Да, от сердечного приступа. Была такая жара, и, видимо, он ее не вынес. Пошел в короткий поход в горы и посреди склона взял и сразу сник.

— Когда похороны? — осведомляюсь я.

По ее лицу скользит многозначительная тучка.

— Пока не решили, — отвечает она. — Это может затянуться: он все-таки за границей был. И все в таком духе… — Она слегка наклоняется над прилавком, и я неожиданно для себя заглядываю в глубокий вырез на ее блузке. Ее бюст обширен и ничем не стеснен. «United Silicon?» — непроизвольно приходит мне на ум, но я быстро отвожу глаза: все-таки такое не дозволяется.

Окидываю взглядом магазин, эту уникальную лавку колониальных товаров, которую теперь наверняка модернизируют, коль скоро владелец скончался. На миг задумываюсь, идти ли мне на его похороны, когда они наконец состоятся, чтобы выразить тем самым почтение к его методам торговли, но потом решаю, что это лишнее. Ведь он же на мои не придет. К тому же неясно, буду ли я еще здесь, когда гроб с телом доставят из-за границы. Сейчас я живу одним днем.

А может, и мне пойти в поход, как он?

Пока я несу домой покупки, начинает накрапывать дождь, легкая морось ложится на старые красные магазинные постройки с черными крышами возле причала.

Я думаю о владельце магазинчика, и это приводит меня к мыслям о маленьких американских городках, при въезде в которые всегда стоят таблички вроде «Число жителей: 509» и т. д. Я часто задавался вопросом, кто же следит за этими цифрами и обновляет данные, если кто-нибудь из жителей умрет или уедет. Может, начальник полиции со звездой шерифа, тщательно приколотой к нагрудному карману рубахи защитного цвета? А здесь нет ни начальника полиции, ни тем более такой таблички, так что, даже если количество жителей и уменьшилось на одного, менять здесь нечего. А если продолжить разговор об американских табличках, то я никогда не мог понять, почему они всегда написаны от руки. Цифры было бы гораздо удобнее написать заранее на отдельных кубиках и просто заменять их, когда число жителей изменится, — как номера псалмов на доске в церкви [12] . Но нет, им непременно надо все выводить от руки краской, а потом ждать, пока она высохнет, и следить, чтобы новые цифры не смыл дождь. А потом, может, не успеет краска высохнуть, как глядишь — еще кто-нибудь покинул городок, или туда вдруг въехало целое семейство, несмотря на безработицу и прочие неприятности.

Вечером я ставлю Моцарта — «Концерт для фортепиано № 21». Очевидно, это мой личный реквием тому усачу; ведь Моцарт, как известно, долго жил в Зальцбурге. А его настоящий «Реквием» я летом никогда не слушаю. Ставлю его только в середине зимы, перед самым Рождеством. Ничего не могу с этим поделать, но в конце адвента он вдруг оказывается у меня в проигрывателе, и я включаю громкость на полную. В общем, сейчас звучит «Концерт для фортепиано № 21». Исполняет Клаудио Аррау. Не думаю, что Моцарт дал бы заманить себя в горный поход, — но в медленных частях произведения есть детали, которые дают понять, что он понимал смерть лучше многих других. Правда, сам я смерть не понимаю даже приблизительно, хотя чувствую, когда понимают другие.