— А это не слишком трудно? — спрашиваю я.

— Трудно? А разве жизнь вообще не трудная? — отвечает он, как будто немного рассерженно.

— И то верно, — уступаю я; ведь дом-то принадлежит ему, а мне меньше всего хочется показаться неблагодарным.

— А еще в пристройке молоток и доски, — говорит он. — Я уже напилил те доски для забора, которые надо заменить, тебе осталось только оторвать старые и прибить на их место новые. Краска там же.

— Не вопрос, — отвечаю я и чувствую, как меня охватывает страх работы. Точно такой же, что не дает мне дописать мои музыкальные произведения.

Сегодня я этим заниматься не буду. В дождь газонокосилку никто не включает, да и для починки и покраски забора тоже нужна хорошая погода. Это понятно. Сегодня вообще ничего делать не стану, просто побуду сам собой и послушаю звуки, которые принесет мне дождь. В ближайшие дни мне не надо писать никаких рекламных текстов, я сделал все заказы и сдал их. Это отняло у меня целый вечер до самой ночи. Но после того, как я ударно потрудился, не могу ни видеть, ни слышать никакой рекламы. Если ее передают по радио, сразу выключаю, то же касается и телевизора (правда, его я смотрю крайне редко, только если в программе есть передачи о музыкантах, что нечасто бывает; старые добрые времена, когда раз в неделю шли передачи о Гленне Гульде и других гениях, уже прошли и явно не вернутся), а в компьютере я методично закрываю все вкладки с рекламой, стоит им высунуть откуда-нибудь свою безобразную голову.

Чайки закричали: они прилетели стаей ко мне на задний двор клевать червей. С ними одинокий кулик-сорока, которого не смущает присутствие чаек. Они относятся к своей работе крайне серьезно и порой, если какая-нибудь чайка оказывается удачливее других, поднимают гам, голосят что есть мочи, и слушать это неприятно. Прямо как у нас, людей. Мне очень хочется положить эти крики на музыку, и вскоре я решаю: так и быть! К черту авторские права птиц! Соглашусь с Мессианом: нет у птиц никаких исключительных прав на свое пение или вопли. После этой мгновенной смены взглядов у окна кухни моя жизнь как композитора станет чуть проще — во всяком случае, я на это рассчитываю. Теперь в нее добавилось целое новое измерение, которое я раньше исключал.

Кулик-сорока отвлекается от вытягивания червяков из земли, поднимает голову и с плохо скрываемым презрением глядит на черно-белых чаек. Он и сам черно-белый, но считает себя выше их. Его терпение явно на исходе. «Все я о вас знаю, расхитители яиц!» — говорит его пристальный взгляд. Они притворяются, что не замечают его. Вдруг он решает, что с него хватит, и улетает. А чайки продолжают искать добычу в земле, и сейчас они рады-радехоньки: все достанется только им!

Я возвращаюсь в кухню, наливаю еще кофе и сажусь на один из алых стульев, смотрю на яшму и нацеливаю ручку на страницу записной книжки. Кофе не очень вкусный. «Максвелл Хаус» не продается в здешнем магазинчике — том самом, где заправляет тот мужик, с прусскими усами. Я попросил его заказать пару упаковок, а он выслушал, не выказывая интереса, лишь пригладил свои усы, словно старый кот, который только что налакался молока, и больше ему ничего в жизни не надо.

Может статься, то, что я спешу записать, — ни рыба ни мясо, но мне это не важно, ведь ноты так и льются на бумагу. И дождь так и льется. И падает на траву, которая поглощает все, будто чистая страница — tabula rasa.

Пока капли ползут по стеклу, я думаю о том ребенке, которого мы завели было, но который так и не родился. На полях записной книжки записываю: «Скорбная песнь», и это единственное, что приходит мне на ум.

Мне пора вновь сдавать очередной рекламный текст. Я выхожу в сад, чтобы написать его там, не хочу сидеть внутри в такую погоду: воздух прогрелся до +20 °C. Соседка вышла позагорать в своем шезлонге, как и всегда, стоит небу лишь как следует проясниться. Об Андрьесе она больше не спрашивала, да и вообще со мной не разговаривала, лишь кивала издалека через забор, увидев меня в саду.

Писать мне надо о «БМВ» — машине, о которой я и мечтать не смею и о которой мало что знаю. По-моему, до этой поры я даже никогда и не думал о «БМВ». Как же велика сила рекламы, если она заставила меня всерьез задуматься о марке машины, о существовании которой я до сих пор имел весьма смутное представление! А сейчас мне надо писать о ней. Приходится приложить немалые усилия, чтобы перестроить сознание с нот на буквы, ведь за истекшие недели я привык выражать мысли и чувства только с помощью этих «удивительных значков на волнах времени» [8] По вечерам развлекался тем, что забивал эти фрагменты мелодий в компьютер, в музыкальную программу, и расставлял как надо, проигрывая выбранные куски. По-моему, наброски звучат неплохо. Могло, конечно, быть и лучше, но ведь могло и намного хуже.

Текст про немецкую машину (она точно немецкая?) я вбиваю сразу в компьютер. Правда, солнце светит прямо на экран, так что я почти не вижу, что делаю. Мне хочется побыстрее покончить с этим, чтобы дальше наслаждаться солнцем и записывать в молескиновую книжку новые обрывки мелодии. Рекламное агентство прислало мне фотографию обтекаемого черного автомобиля, который мчится на полной скорости, а я должен сочинить к ней текст. У меня совершенно не получается придумать к картинке подходящую подпись. Это все равно что косить цепкую траву при дожде газонокосилкой с тупыми ножами.

Вдруг соседка подходит к моему забору. Она встала с шезлонга, как была в бикини, и кладет загорелые руки на забор.

— Передай Андрьесу, что я не возражаю, — говорит она.

— Насчет чего? — не понимаю я.

— Что он не приезжает, — отвечает она.

Я ненадолго задумываюсь. Это надо обмозговать.

— Хорошо, передам, — наконец произношу я.

— Вот и ладно, — бросает она, словно это я всему виной, возвращается к своему шезлонгу и ложится. Вскоре она громко включает музыку в колонках, стоящих у дверей гостиной.