— Ты тоже обкуренный, я не пойму? — нахмурилась я.

— Нет, детка, я не любитель пичкать свое прекрасное тело гадостями. Но ты, кажется, слишком возбуждена, чтобы читать между строк мои тонкие намеки на жирные обстоятельства.

— Я с ума с вами всеми сойду, — устало потерла я виски и тяжело вздохнула.

— Не, это лишнее. Лучше лови от дяди Кахи дельный совет, детка. Не думай о своей подруге. Не думай, что о тебе скажут люди. Думай о себе. Только о себе! Ладно? И плюй на тех, кто напялит белое пальто и скажет, что ты эгоистка. Они не друзья тебе. Они друзья только себе. Вот и все, что нужно знать об этом гребаном мире.

— Ну ты прям реинкарнация Канта, не иначе, — рассмеялась я нервно и похлопала в ладоши, а Царенов неожиданно вместе со мной зашелся смехом и скинул на экране телефона очередной входящий вызов.

— Я круче, — и подмигнул мне, неожиданно резко сворачивая на ближайшем светофоре.

А еще минут через десять притормозил возле моего подъезда.

Подался чуть ближе, улыбнулся шаловливо-ехидно и с поволокой в глазах спросил.

— Может, пригласишь меня на утренний кофе, красавица?

— Может, тебе пойти на фиг? — в тон ответила я, благодарная парню за то, что он просто поговорил со мной, пусть и неведомыми загадками. Но не осудил же. Не ткнул мордой в мои же грехи.

А потом вдруг взял и скинул со скалы, пнув меня ногой в спину. Неожиданно и подло.

— И сдался тебе этот Исхаков?

— Что? — охнула я.

— Да, брось. Думаешь, я не видел, как ты на него смотришь? У мальчика поди уже кожа скрипит оттого, что ты его бесконечно вылизываешь глазами.

Меня тут же окатило ледяной водой. А затем и в жар кинуло. И паника напрочь вышибла все мозги. Ни одного дельного слова отрицания не приходило на ум. Я затряслась, как жалкая Каштанка, потрясенно глядя на Царенова и не понимая, что же мне теперь делать.

Если заметил он, значит...

О нет, нет! Господи, пожалуйста, я умоляю тебя, не надо!

— Некоторым людям был зря выдан на стадии рождения мозг, — пожала я плечами и отвернулась, — они все равно не понимают, как им пользоваться.

Громкий раскатистый смех едва ли не оглушил меня. И я вздрогнула, хмуро переводя взгляд на веселящегося парня. Внешне спокойная — а внутри ураган страха, неуверенности в себе и любви, которую я ненавидела.

И только глупое сердце за ребрами скулило жалобно, выпрашивая у меня слезно то, чего я ему никогда не смогла бы дать. Лучше сразу разбиться, но самой. Чем потом это сделает тот, кому я была все равно что одноразовая игрушка.

— М-да, теперь я все понял...

— Понял, что? — непонимающе развела я руками, но Царенов только вздохнул и кивнул на мой дом.

— Что тебе пора топать спать, принцесса.

Ну, я и последовала его совету, ибо была сыта по горло всеми этими бессмысленными беседами о бесконечном вечном. Открыла дверцу и буквально вывалилась из машины. И никак не отреагировала, когда в спину мне прилетел очередной насмешливый и тупой совет:

— Не забывай, что котов нужно гладить по шерсти, Яна, а не против!

Я же только фыркнула, закатила глаза и скрылась в темноте собственного подъезда. А спустя минуты две уже лежала на своей кровати и глотала жгучие слезы.

Ни черта не помог мне этот побег. И этот разговор. Стало только хуже...

Яна

Я горела.

Наверное, меня за все грехи все-таки отправили в адское пекло, и теперь черти, задорно улюлюкая, насаживали меня на вертел и подвешивали над пылающим жаром. А мне только и оставалось, что метаться, пытаясь наживую содрать с себя уже поджарившуюся кожу, покрывшуюся болезненными и кровоточащими волдырями.

— Я не виновата, — бормотала я, чувствуя боль во всем теле.

Но меня никто не желал слушать. Сотни тысяч равнодушных глаз смаковали мои мучения. Среди них я видела и Исхакова, и Хлебникову, и даже Царенова на пару с Летовым. Они питались моими страданиями. Они приветствовали их. И улыбались, когда я орала от мучительной агонии.

Кости трещали. Я, кажется, даже слышала этот жалобный скрип, когда они на пределе своих возможностей все-таки ломались и крошились.

Как и суставы, которые ныли, так их нещадно гнуло и крутило.

И легкие словно бы набили стекловатой, которая каждый вздох делала сущей пыткой.

И кровь в венах давно уже вскипела, с каждой минутой все больше сгущаясь и забивая жизненно важные артерии.

А я сама сходила с ума...

— Яна, девочка моя, — на лоб легла чья-то ледяная ладонь, и я облегченно застонала, облизывая потрескавшиеся сухие губы.

Потом вроде бы открывала рот и силилась что-то сказать, но из саднящего горла доносился лишь скрипучий свист, переходящий в надсадный лающий кашель.