Закапывать зверя Иван решил аккуратно, чтобы не навредить биоценозу. Снял дёрн с достаточной площади, и принялся махонькой лопаткой рыть большущую яму. В процессе Терентьев матерно изощрялся насчет лопатки, кабана, девушки, их родителей, но исключительно про себя. И вот когда он закончил, наконец, земляные работы, оказалось, что кабан чудесным образом преобразился. Весь демонический ореол куда-то исчез. Теперь это был обычный с виду боров и отличался от других кабанчиков разве что размерами. Зато трава на том месте, где лежала туша, почернела и покрылась отвратительной на вид и запах слизью. Егерь не удержался и вслух обложил свинью русским трёхэтажным проклятием.

Лом, всё так же торчавший из головы секача, тоже изменился. Теперь это была не ржавая железная палка, а блестящий ломовидный стержень из неизвестного металла с синеватым отливом. Даже на вид он был невероятно крепким, его прямо-таки хотелось взять в руки. Терентьев не стал себе отказывать в этом невинном удовольствии. Выдернул инструмент и крутанул, словно бамбуковый шест, ощущая в себе невиданные прежде силы. Хрястнул с маху концом лома по сваленной кабаном берёзе, и толстенный, сантиметров двадцати в диаметре, ствол лишь брызнул щепками, послушно разделяясь на две части. Егерь ещё раз матюкнулся, но теперь в его тираде звучало неприкрытое восхищение. Верный своему правилу, удивляться он не стал, но информацию на ус намотал.

Хотя внешне кабанчик стал теперь вполне обыкновенным, Терентьев предпочёл не рисковать и посчитал мясо несъедобным ни для себя, ни для прочей лесной живности. Он подковырнул тушу ломом и аккуратно свалил в место последнего упокоения. Потом тщательно срезал почерневшую траву вместе с дёрном и покидал в ту же яму. Напоследок засыпал могилку свина землёй и покрыл не успевшим засохнуть дёрном.

Завершив труды, Иван вздохнул тяжело, утёр с лица трудовой пот, взвалил на плечо чудесно преобразившийся лом и пошел обратно. Уже темнело, и всё говорило за то, что спать нынче придётся на голодный желудок.

На пасеке — так он решил называть своё нынешнее обиталище — всё было без изменений. Так же стояли два сруба, так же валялась куча дров и так же лежала на Ивановой лежанке недоспасённая девушка. Пришлось идти в лес, рубить лапник для ещё одной лежанки, а после устраивать навес для ещё одного человека по другую сторону костра.

Из пары оставшихся от баньки брёвен вышла неплохая нодья. Такой костёр, если разжечь его правильно, будет гореть всю ночь и до самого утра согревать лежащих рядом людей. Девушку Иван положил по одну сторону нодьи, сам устроился по другую и попытался уснуть.

Терентьеву не спалось. В желудке периодически бурчало, хотелось пить, а воды помимо старого затхлого колодца не нашлось, как не нашлось и времени на поиск. Ещё и Байкал где-то шлялся вместо того чтобы согревать хозяина.

По траве протопали не слишком осторожные лапы. Иван схватил положенный под руку лом и приподнялся, готовый в один миг вскочить на ноги. Но вместо монстра из темноты вынырнула мохнатая туша собакевича. Байкал положил у ног хозяина тушку свежезадушенного зайца и ткнулся лобастой башкой под руку, обоснованно требуя ласки.

— Ах ты молодец какой! — обрадовался егерь, наглаживая пса. — Ну и добытчик! И сам, поди, наелся, и о хозяине позаботился.

Пришлось вновь брать у девушки нож, потрошить зайца и жарить мясо на деревянных палочках, пусть и без соли. Байкал в один глоток сжевал всю требуху и теперь смачно похрустывал косточками безвременно почившего зайчика. А Терентьев, убрав на утро половину приготовленного, принялся без спешки жевать мясо. Не слишком вкусно, да. Зато сытно.

Покончив с трапезой, егерь осмотрел пациентку. Ей не стало лучше. Но и хуже не стало, что уже само по себе было неплохо. Привязанный к ране пучок сфагнума почернел, и Терентьев швырнул его в огонь. Пламя зашипело, отплевалось желто-зелёными языками, отфыркалось чёрным дымом, да таким удушливым, что Терентьев поневоле закашлялся.

Можно было сколько угодно не верить в мистику и колдовство, но факт свидетельствовал однозначно: уже доходившую девчонку на этом свете удержала горсть заговоренного мха. Егерь же с одной стороны воспитывался сугубым материалистом, а с другой был человеком рациональным. Если некое действие принесло пользу, надо его непременно использовать в схожих ситуациях.

Иван повторил наговор над пучком свежего мха, более-менее надёжно закрепил его поверх раны и вернулся на свою лежанку. Теперь на него, сытого и утомлённого, навалилась сонливость. Он подтянул пса поближе к себе, проверил, что лом всё так же под рукой и, наконец, заснул тем глубоким сном без сновидений, какой так ценят японцы.

Очнувшись, Маша Повилихина не сразу поняла, где находится. С одной стороны телу было тепло, с противоположной — холодно. Над головой склонились еловые ветви, словно бы в беспамятстве, спасаясь от монстра, она закатилась под ёлку, где и вырубилась окончательно.

Бок на том месте, которое зацепил кабан, жгло и дёргало. Голова была ожидаемо тяжелой, к тому же лежала на чём-то твёрдом и неудобном. Спину нещадно кололо. Девушка попыталась повернуться, но проклятая слабость! Она полностью сковала тело, даже элементарное движение рукой удавалось лишь с большим трудом. Впрочем, тот простой факт, что Маша до сих пор жива, с лихвой перекрывал все неудобства. Это просто чудо, что мутировавший кабан её не нашел.