— Если делаешь через силу — да. Если делаешь «как дышишь» — нет, — Лада бросила на неё быстрый взгляд. — Не бойся меня.

— Я тебя и не боюсь, — честно ответила Инна. — Я тебя уважаю, но проверяю.

— Проверяй, — неожиданно легко кивнула Лада. — Я — тоже.

У старого моста — бревенчатого, белёсого от солнца — они нашли ещё один «глаз» и тонкую леску, натянутую между двумя кустами на уровне голени. Лада морщилась не от брезгливости — от профессионального отвращения. Она сняла леску, как снимают паутину с угла, и аккуратно намотала, не оставляя мусора.

— Слишком чисто работают, — сказала она, щурясь. — Не деревенские балбесы. Город в лес притащили. Никак не поймут, что лес — это не «взять», а «взять на себя».

— Вчера у нас на калитке была лента, — сказала Инна. — «Смотри за дверью». И ножом процарапано. Поверх — полосы. Наши.

Лада улыбнулась одним клыком.

— Хорошо. Наши помнят азбуку. — И добавила уже серьёзно: — Дверь — не для ножа. Дверь — для слова.

Инна кивнула: на пороге — кровь нельзя.

– --

Дом встретил их жаром печи и запахом тыквенной каши, которую Инна успела поставить с утра «до уроков». Данила обнаружился в мастерской у Артёма — пытается починить дверную ручку, одновременно рассказывая, как Кирилл однажды рассчитывал перехитрить кота, а кот охмурил его и унёс сосиску прямо со стола.

— Ты вечно две задачи решаешь, — заметила Инна, разливая кашу по мискам. — Дверная ручка и философия котов.

— Так жить интереснее, — невинно возразил он. — А ещё интереснее, когда в комнате появляется женщина, которую ты вроде как хотел сегодня не раздражать, но она уже улыбается.

— Я улыбаюсь потому, что не собираюсь бить тебя этой ложкой, — объяснила Инна. — Двери очень нужны.

— Вот, — довольно сказал Артём. — Слышишь, Даня? Двери — очень нужны.

— Да слышу я, слышу, — примирительно поднял ладони Данила. — Но это не отменяет того факта, что кот — великий учитель.

К полудню они втроём — с Кириллом вместо Данилы (того Алёна, как оказалось, мобилизовала на «помоги в трапезной, и рот будет занят делом, а не словами») — дошли до второй тропы. И там Инна узнала новый запах — острый, вяжущий, как апельсиновая корка, потертая о нож. Йод. Больница в лесу. Не так, как ветер приносит — а как будто кто-то сам вспрыснул прямо здесь.

— Стоп, — она подняла руку, точно повторяя Ладин жест, и удивилась: тело помнит чужие уроки быстрее головы.

Под елью в траве лежал тонкий шприц-дротик. Не старый — блеск ещё не погас. Артём взял веточку, поддел, повернул на свет.

— Снотворное, — сказал ровно. — Не «пьяный стрелок» — профессионал.

— Ветеринарка на колёсах, — пробормотал Кирилл. — Только совести нет.

— Возьмём, — Артём аккуратно положил дротик в банку из-под мёда. — На совете посмотрим. И хватит на сегодня «находок». Дом нужно держать не только руками, но и головой.

– --

Дома Инна с азартом, не оставляющим места обидам, взялась за кухню: в печи — рыба, завёрнутая в лист хрена; на столе — лук, порезанный тонко, чтобы сладость отдал; хлеб — в полотенце, ещё тёплый; на подносе — травы для чая: чабрец, мята, зверобой. Работа вкусами и звуками — лучшая терапия от чужих дротиков.

Лада пришла сама — без приглашения, но не бесцеремонно. Постояла в дверях, понюхала воздух, кивнула, как повар повару.

— Правильно. Рыба на хрене — от дурных мыслей, — одобрила. — Щи оставила? Я обещала себе не ревновать — не вышло.

— Щи — это святое, — серьёзно сказала Инна. — А ревность — это ложка с дыркой, вы же знаете. Фрося научила.

— Фрося — ужас, — без злобы фыркнула Лада. — Учительница без диплома.

В кухне стало тесно от их дыханий, и Инна вдруг ощутила, как опасно приятно в тесноте: мечи ближе, зато можно разглядеть глаза. И заметила — не ухом даже — как Данила у порога затаился, чтобы не мешать, но всё слышать. Мужчины будто чувствовали, что сейчас их лучше меньше.

— Скажи честно, — неожиданно попросила Лада. — Ты чего хочешь? Убежать из города или прийти сюда? Это разные вещи.

Инна подумала. Печь ровно шуршала. Рыба потрескивала. Лук испарял свою нежность.

— Прийти, — ответила она наконец. — И не «к кому-то», а «к себе». — И добавила уже мягче, с улыбкой: — И пирог не испортить.

Лада смотрела, как в её лице складываются слова, и улыбнулась так, что в улыбке было больше уважения, чем борьбы.

— Тогда учись быстро, — сказала она. — Потому что тем, кто «из больницы», не понравится твоя дверная ручка. Они привыкли, что двери — распашные.

— У нас тут свои правила, — неожиданно жёстко бросил Артём с порога. — И порог — не про кровь.

— Знаю, — Лада даже не повернулась: видимо, чувствовала его как часть дома. — Поэтому я и пришла. Не ревновать — учусь, обещала себе. Иногда выходит.

— Иногда — это прогресс, — примирительно заметила Инна. — Прогресс — это когда ревнуешь тише.

Лада засмеялась в голос — коротко, хищно, честно. Смех раскрыл кухню, как окно.

– --

В середине дня на двор чёрной молнией влетела… козья задница. Сперва была задница, потом — весь «агрегат». Коза Мурка, та самая, про которую Фрося писала «откликается на Мурку», ворвалась как тёмная буря, перелетела через грядку (Инна успела бы заплакать, если бы не было так смешно), ухватила зубами не яблоко, а тряпицу, и горделиво потащила её к калитке.